Проза Джемиля Александровича

Настоящая публикация представляет собой попытку собрать вместе корпус художественных произведений Джемиля Александровича, напечатанных им в 1911-1914 гг. на страницах трех периодических изданий: в журнале «Мусульманин», принадлежавшем М.-Б. Хаджетлаше, в газете «В мире мусульманства» М.-Б. Хаджетлаше и А.-Г. Датиева, а также в «Мусульманской газете» С. Габиева. Публикации в основном подписаны псевдонимом «Джим-Алиф» (по названию арабских букв, с которых начинаются имя и фамилия Александровича). Этот псевдоним раскрыл в 1917 г. известный литовско-татарский деятель Л. Кричинский [Кричинский, с. 78].

Тексты включают цикл из трех рассказов под общим названием «Тени прошлого», неоконченную повесть «Ибрагим Шегидевич», обработку фольклорного материала («Сказания литовских татар»), фантазию на темы тюрко-славянских отношений («Джаки и Лики»), а также небольшую сатирическую зарисовку («Отрывок из записной книжки индийского мусульманина»). Несмотря на свои небольшие размеры – общий объем публикуемых произведений составляет около 20 страниц – тексты Александровича во многом уникальны, так как представляют собой, кажется, единственную попытку создать национальную литовско-татарскую художественную литературу. Насыщенные этнографическими деталями, рассказы Александровича воссоздают образ целой исчезнувшей культуры – татарской культуры деревень и местечек Белоруссии XIX в.

Орфография и пунктуация приведены к современным нормам. В квадратных скобках даны исправления опечаток. Подстрочные примечания Александровича нумеруются арабскими цифрами и размещаются в конце каждого текста.

Содержание

Отрывок из записной книжки индийского мусульманина

… Много на земле всяких народов и велик мир, созданный Аллахом!

Однажды я попал в страну, где живет много людей, называющих себя мусульманами. У них как и у нас есть мечети и школы. Правда, в мечетях молятся только мужчины, женщины же считаются существами низшими, и их держат взаперти и ничему не учат. В школах изучают арабскую грамматику на персидском языке, хотя персидского языка никто не знает. Нравы этих людей довольно жестоки, и нередко можно видеть на улицах драки и прочие безобразия. Не только на улицах, но и в мечетях некоторые муллы бьют по головам непослушных прихожан.

С болью в сердце вспоминаю я некоторые случаи. Так, я сам был свидетелем, как мать вывела свою тринадцатилетнюю дочь с целью продать ее сластолюбцам. Пьяный моряк ругал ее и что-то цедил сквозь зубы заплетающимся языком. Мне казалось, что ему было жаль девочку, и он возмущался, видя бессердечие матери. Когда же я подошел ближе и, заявив, что я мусульманин, хотел как-нибудь усовестить несчастную женщину или дать ей денег, если крайняя нужда толкала ее на такое ужасное дело, она, к моему изумлению, закрыла лицо и поспешно удалилась.

Мусульмане той страны, однако, довольно гостеприимны и радушны – так, в одном доме меня угощали пловом, причем приходилось есть руками. После трапезы мой сосед икнул, за ним другой, дальше третий и так все; когда дошла очередь до меня – мне казалось неудобным не проявить солидарности, и я последовал их примеру, получился довольно безобразный звук, но хозяин рассыпался передо мною в любезностях и благодарил за оказанную честь. После плова был подан чай, и начался оживленный разговор на «общественные темы», и, как мне потом передавал хозяин, главное содержание этих бесед составлял «гаибет» 1).

Еще о женщинах… Я положительно не могу вникнуть в их психологию и понять ее. Так, мне пришлось быть в одном доме, обитатели которого были последователями Муса-пророка.

Мужчины и женщины весело болтали, меня много расспрашивали об Индии и ее обитателях.

– Сейчас придет ваша единоверка, – сказала мне дочь хозяина, – она наша соседка, и я послала за нею.

И действительно, на пороге скоро показалась довольно миловидная девушка, которая поздоровалась с нами и весело, непринужденно отвечала на все вопросы. Это, однако, продолжалось недолго – лишь только она узнала, что я мусульманин, как тотчас же лицо ее передернулось смущением и, закрывшись руками, она поспешила убежать в соседнюю комнату, откуда уже и не вышла, невзирая ни на какие уговоры. Я поспешил уйти восвояси, так как чувствовал себя очень неловко. Да, велик Аллах и обширен мир его.

Отрывок этот попался мне случайно, он был измят порядочно и представлял собою, видимо, страницу из дневника путешественника.

Прим. авт.


1) Гаибет – злословие.

 

Сказания литовских татар

1. Дуб и гриб

В дремучем лесу у ручья рос огромный дуб. Величественно шумел он при ветре и чутко дремал в тихую погоду. Не было вокруг дерева, равного ему по богатству листвы, по красоте ствола и силе корней.

Однажды поутру, стряхнув с себя молчание ночи, дуб к удивлению своему заметил у корней своих какую-то головку, пробивавшуюся сквозь прошлогодние листья. Это был гриб-боро[в]ик.

Заметив, что царственный дуб проснулся от сна, гриб закричал ему снизу:

– Эй, дубе! ищи себе новое место, не то выворочу с корнем.

Подумал дуб – если в ночь одну мог так вырасти, то что можно от него еще ожидать? И страшно стало дубу; взмолился он:

– Смилуйся, уважаемый, дай дня три сроку – место выбрать.

Гриб-боровик согласился подождать три дня, пока дуб приищет себе новое место.

Прошло три дня. Дуб места еще не выбрал. И снова взмолился он перед боровиком:

– Смилуйся, дай еще три дня на приискание места.

Но гриб отвечал:

– Не нужно, сиди на прежнем месте.

Головка его склонилась набок – он был весь изъеден червями.

2. Человек и свинья

Когда Аллах сотворил жизнь и разных животных, он обратился к человеку, будущему их властителю, и сказал ему: «Ты, человек, создан Мною и назначен владыкою всех животных, ты не будешь слепо подчиняться закону природы, но будешь руководиться умом, который тебе дан в избытке; твоя душа неизмерима, как океан, но если ты будешь побуждаем к плохому, то Я буду тебя предостерегать – для этого дана тебе совесть… Если, однако, ты не будешь советоваться с данными тебе хранителями – разумом и совестью, то снизойдешь на самую низшую ступень и будешь хуже всех животных»…

Позже всех обратился Творец к свинье и сказал: «Ты создана Мною для истребления нечистот; ты лишена ума настолько, что пчела будет превосходить тебя своею смышленостью; ты лишена кротости и нежности кошки, верности собаки, горделивости и послушания лошади, прилежности многих животных и даже насекомых, и будешь являться воплощением нечистоты, душевной темноты и лени»…

«Слава Аллаху, Творцу вселенной, – сказала свинья, – все же я буду лучше нехорошего человека».

 

Тени прошлого
(этюды из жизни литовских татар)

1. Дзядзько Муста

Мустафа Сивы или просто «дзядзько Муста», как привыкли его все называть, часто сидит под хатой на присбе 1) и курит люльку. Говорить он много не любит, и потому его, обыкновенно, никто и не пытается втянуть в беседу.

– Добрый вечер, да день добрый, – вот и все, что он слышит от людей. Да и то сказать, его деревянное лицо и меланхолические глаза вряд ли могут возбудить к нему чью-нибудь симпатию. Только дети не могут пройти мимо, не обратив на него внимания. Какой-нибудь круглолицый, черноглазый сорванец в мультановых майтках 2) , возвращаясь от годжего 3), остановится перед ним и, всунув палец в рот, широко раскрытый от улыбки, скажет, шепелявя: – «Добрый вечер, дзядзько Муста», потом, отходя бочком и волоча одну ногу, уже тише, но с задором прибавит: – «Хлеба луста 4)» и, брыкнувши своими босыми ногами, с гиком бросится прочь, поднимая столб пыли за собою. Этакие разбойники! Чувствуют видно, шельмы, что несмотря на страшную косматую гриву и равнодушное лицо, как бы окаменевшее в своем спокойствии, под заплатанной альгеркой 5) дзядзьки Мусты бьется сердце, не вовсе еще высохшее. Впрочем, дзядзько Муста в подобных случаях никогда на лице своем не выража[л] ни тени радости или смущения. Раз в год, когда на меже в огороде поспеют груши – сапежанки, и яблони начинают гнуться под тяжестью плодов своих, он сам – это бывает обыкновенно в четверг – угощает буйную ватагу грушами и яблоками, приговаривая: «нате вам гостинца». Но все остальное время, не исключая и Байрама, он остается в одиночестве, и вообще его трудно упрекнуть в излишней общительности.

Под хатой у дзядзьки Мусты есть небольшой огород. В нем кроме капусты, огурцов, моркови, брюквы и прочей овощи растет еще на трех загонах табак-бакун, немного салата и редиски; да отдельно, как цветник, огороженный легкой изгородью – насенники 6). Впрочем, наибольшим вниманием Мусты пользуется табак, все же остальное находится на попечении Аминёши, его сестры, больной, коутуноватой 7) старой паненки, которой не посчастливилось выйти замуж. Татарская улица в лице Фатки, по прозвищу Бухало, большой спорщицы и ревнительницы религии, давно осудила Мустафу, как человека не научного, принимая во внимание его необщительный характер, и потерянного, что называется ни до Бога, ни до людей.

Все это, по-видимому, мало его беспокоило – он жил на земле, как живет червяк на капустном листке, не тревожась ничем, не думая о будущем, чаще вспоминая о прошлом. Бывало, как сидит он на присбе под хатой и греет свою спину на солнце, не сразу его и заметишь, и всякий, кто увидит его в этой позе, невольно посмотрит вокруг, как бы не веря себе, что видит живого человека. В эти минуты, если б не кольца дыма, поминутно выпахивающего из трубки, его можно было бы счесть за изваянье из гранита или за одну из тех каменных баб, которые попадаются на Украине и Волыни. Не всегда он был таким; было время, он жил иначе – служил в армии, воевал, был лихим уланом. Как теперь, видит он себя сильным, беспечным хватом, едущим к своей хоругви. Мать провожает его, друзья целуют, музыканты играют варбунка. Потом вольная жизнь вояки, жизнь сильная, как дыханье полной грудью; молодость, окрыленная мечтами, где ты? Гей, далеко, далеко!…

Много напортило ему его участие в восстании. Стыдно было отстать от товарищей, говоривших – «разве ты, Мустафа, не брат наш, разве не за отчизну мы идем»… Давно это было, а как ясно помнит он все: и как боролся он с собою, и как, наконец, решил пойти решил пойти в повстанье, как пошел… И как накануне решительной битвы, в ту страшную и бурную ночь, он не лег у костра, не уснул, а, прочитав дуа, сел на коня и мимо казачьих пикетов проскользнул в околицу, где жила она… глупая тщеславная шляхтянка, не захотела она разделить с ним судьбу – не знала, как любить умеет татарин. Ничего бы этого не случилось и все было бы по-иному, но видно не судьба… Как потом, разбитые в пух и прах, рассыпались они по лесам, спасаясь уже в одиночку от погони; как скрылся он в прибрежных камышах и три дня питался этим камышом и слимаками; потом плен, суд и Саратовская губерния – место ссылки.

Много прошло времени с тех пор, а как ясно встает перед глазами минувшее. И как хотелось вернуться домой – думал, никогда не увидит родину, жаждал еще хоть раз ощутить запах родных полей и болот. Потом, после двадцати лет изгнанья, довелось-таки вернуться в родной край; увидел он улицу, эту самую улицу, где родился, где провел юность свою. Вечерело, когда, переплыв речку, он напрямик через луг и огороды спешил туда, где темнелись крыши татарских хат. Был четверг, и то здесь, то там слышалось пение ясеня, а в одном доме татарка плакала, громко причитая и вспоминая своего сына. То была мать его; и как она, выплакавшая очи свои, не узнала сына, а потом, потрясенная радостью, не встала на другой день с постели – умерла, дождавшись-таки своего Мустафу… Все это живой картиной вспоминаний проносится перед его глазами – все кажется теперь чем-то далеким, ненужным. И он сидит, весь унесенный мечтами, не замечая, что люлька давно не курится, что лучи заходящего солнца не греют его уже больше, что Хасень Магметоу, прозванный Ассесором, каждый день с аккуратностью хронометра в час, когда начинается шарая година 8), заворачивающий за угол, выезжая из переулка, давно проскрипел своим недомазанным возом. Уже и солнце садится. От реки потянуло сыростью и прохладой. Прошли коровы с поля, где-то замычал теленок. Улица постепенно замирает – на том ее конце залаяли собаки, скрипнул журавль у колодца, долетают звуки чьего-то голоса, как бы идущие из-под земли. Дзядзько Муста выбивает золу из люльки; вот он встал, взглянул на облако, предвещающее хорошую погоду; потом кинул взглядом по улице, туда, где она упирается в широкий луг – там небо точно горело, позолоченное заходящим солнцем; в холодных глазах старика тоже блеснул огонь, блеснул и погас; завернул он за угол и пошел в хату.


1) Завалинки.
2) Годжий, испорченное Хаджи, учитель.
3) Детские штаны.
4) луста – ломоть.
5) альгерка – род ватного пиджака.
6) овощи, насаженные для семян.
7) колтун или коутун – болезнь волос у жителей болотистых мест.
8) Сумерки.

2. Богдан и Розейка

Дед Богдан сидит на присбе на дворе своем и курит люльку. С голубого неба июльское солнце льет свои лучи на землю; вся природа млеет в каком-то сладком оцепенении.

И дед Богдан тоже поддался этому настроению: за последние дни его лицо дышет необычной свежестью и отражает на себе полный душевный покой. Только глаза живут и мысль блестит под опущенными ресницами.

О чем он думает? Да разве узнаешь – может быть, вспоминает былое, например, свою встречу с разбойниками Медуховского леса, а может быть, думает – когда бы начать обламывать пасынки на растущем в его огороде тутуне…

Дед Богдан имеет от роду девяносто восемь лет, но целы у него все зубы во рту, и поседела только борода.

Дед Богдан не любит много говорить, зато работать он и теперь еще не ленится.

А молодость его – сплошной труд и борьба за кусок хлеба. Вон, та старая хата, что стоит покривившись там, позади новой, вся до последнего гвоздичка сделана руками Богдана. И бревна для нее он наносил на собственных плечах из леса, а жил тогда Богдан в землянке, как заяц в лисьей норе. И смотрит на теперешних людей дед Богдан – ничего не говорит, только иногда головой покачает: они рождаются на перинах, вдоволь смолоду едят и пьют, а придет хворь и, смотришь, взрослый человек, как ребенок, валяется в постели.

Не верит в болезни дед Богдан: он сам без малого сто лет живет, а ни разу не чувствовал головной боли.

Живут теперешние люди не так, как прежде жили, не так, как нужно жить, оттого Аллах и карает их болезнями.

Вот появилась даже холера…

Холера того года была ужасна: города пустели, целые деревни вымирали, люди падали, как мухи осенью. Только в татарской улице пока не было еще ни одного смертного случая: все говорили, что холера боится крепкого запаха дубила, которым несло от кожемяцких хат; многие богатые евреи даже не прочь были поселиться у татар, но им никто не уступал квартиры в своей хате. Впрочем, сами татары приписывали такую милость Аллаха к себе чудесному действию дуаи, нусхи 1) которой были прибиты над дверями каждой хаты. Однако в описываемый день ужасная гостья выхватила три жертвы и из татарской улицы: Айша, по прозвищу Буслиха, выйдя утром за водой к колодцу, вдруг упала и забилась в страшных корчах, а через час уже была холодным трупом. Ее обмыли и, накрывши полотном, уложили на топчан 2): так как откладывать похороны до другого дня строго запрещалось, то родственники торопились с деуром… А к полудню заболели и умерли еще двое – Хасень Магметоу и его сестра Анифа, обмывавшая мейита 3).

Тетка Розейка вышла из хаты и своей твердой походкой направилась в другой конец улицы: она шла к старику Богдану – навестить его и посоветоваться с ним – как быть в постигшей улицу беде.

Тетка Розейка – вдова, давно потерявшая и мужа, и троих детей своих. Никто не знает, сколько ей лет, а спросить у нее самой как-то неловко, потому что, оставшись одинокой, она привыкла держать себя, как подобает незамужней женщине – строго и недоступно. Но достаточно будет сказать, что многие семейные люди, которые ее хорошо знают, помнят ее такою же, как сегодня, с детских лет своих, когда они еще бегали к годжему 4); года проходят, а Розейка не меняется. На вид ей можно дать не больше сорока. Высокая и стройная, она ходит, немного подняв голову и глядя прямо перед собой, и говорят татары – «земля стонет под Розейкой, когда она идет»…

Тетка Розейка застала деда Богдана все в той же позе мечты и покоя. Люлька его чуть дымилась.

– Добрый вечер, – приветствовала она его. – Сидишь ты себе тут, Богдасю, и ничего не знаешь. А – то ж холера пришла к нам: уже трое умерли – Айша Буслиха, Хасень Магметоу и Анифа Магметова. А хуже всего то, что скоро и обмывать мейитов некому будет – все боятся, чтобы и на них холера не перешла. Неужели допустим мы, чтобы мусульмане так без гусля, без иманов шли на тот свет и там стыдились бы в глаза глядеть Мункиру и Нукиру?

Дед Богдан только укоризненно покачал головой.

– Я пришла к тебе, Богдасенько, порадиться 5) с тобой. Если уж так, то нам с тобой нужно, как старшим в улице, не покидать никого без иману в предсмертный час. Если заболеет женщина, пускай зовут меня, а если мужчина – тебя.

Дед Богдан вынул трубку из зубов.

– Добро, – сказал он и кивнул головою. Он даже встал, провожая до ворот уходящую домой Розейку.

– Спасибо тебе, – сказал он ей, – и за то, что доведалась 6) меня, и за то, что у тебя такое щедрое сердце.

Когда в каком-нибудь доме заболевала женщина, Розейка сейчас же являлась к ее постели, когда заболевал мужчина, она посылала за дедом Богданом. Эпидемия скоро прекратилась, по крайней мере, в татарской улице никто больше не умирал.

– Азраилю стыдно встречаться со стариком Богданом, – говорили суеверные люди.


1) Нусха (арабск.) – копия.
2) Топчан – широкая скамья.
3) мейит (арабск.) – мертвец, покойник.
4) Годжи – учитель.
5) радиться – советоваться.
6) доведалась – навестила.

3. Ибра

Маленький Ибра 1) – дитя природы: он встает с солнцем и засыпает, когда ночная мгла окутает землю. И был бы Ибра беззаботен и весел, как птичка, если бы не необходимость помогать отцу хозяйничать: на его обязанности лежит подгонять корову к пастуху по утрам, днем приводить в порядок рыболовные снасти отца, сторожить огород, словить все, что плывет по реке и что может пригодиться в хозяйстве, помогать сестре в ее домашней работе, словом не мало забот у маленького Ибры. Да и давно перестали считать его маленьким, несмотря на его десятилетний возраст. И сам Ибра не считает себя маленьким: тогда, – это было еще при жизни матери, – он был уверен, например, что небо стоит на золотых столбах, что луна – это костер, разложенный небесными пастухами, и много других не менее смешных представлений гнездились в его голове; теперь Ибра уж так не думает, очевидно, уже не маленький.

Отец Ибры – бедный, вечно угнетенный нуждою рыбак, оставшийся после смерти жены с кучею детей, из которых старше Ибры была лишь его сестра Мерьема, теперь исполнявшая роль хозяйки дома. Есть на свете неудачники, которые, кажется, родились с бедою за плечами, таков и отец Ибры, и оттого он ходит всегда с опущенною головою, как вол под ярмом, под бременем забот о насущном хлебе, оттого так строг, почти жесток с детьми. И часто Ибре кажется, что родной дом – чужой для него, потому что некому согреть любовью его в сущности еще детского сердца…

Когда в живых была еще мать Ибры, – они жили в глухой деревне среди полудиких помещиков, и сам Ибра был тогда тоже настоящим дикарем: он боялся людей, особенно незнакомых, рано научился подражать звукам птиц и животных и целые дни проводил на лоне матери-природы, то разоряя птичьи гнезда, то выуживая из болот всякую тварь. Завидев аиста, царственно плывущего под лучами, он начинал прыгать на одной ноге, громко распевая:

Бусель 2) кле-кле
Твоя маци у пекле
Молилася Богу
Дый зламала ногу.
Бусель, клекатун
Поймау жабу за коутун 3),
Волочиу, волочиу
Ды у болоци утопиу.

Но это невозвратное время давно минуло.

Вообще, хорошо тому, думает Ибра, у кого есть мать…

Татарская улица оказала на Ибру сильное влияние, и теперь его уже невозможно было бы убедить, что луна – это костер, что в воде сидит водяной, что гром – это перуны гневного бога; зато он охотно слушает чтение «китаба», где повествуется о подвигах Алея и страшные рассказы о джиннах [и?] фереях. Обо всем этом между детьми, особенно теми, которые посещают годжего, очень часто идут самые оживленные споры.

Ворона – гяурка, говорят они, и оттого она питается падалью и никогда не совершает молитвы, самый крик ее отвратителен. Воробей – чифуд, сын городских трущоб, вечно шумит и дерется, и купается только в песке.

Зато ласточка – щирая 4) мусульманка, в четверг накануне джима в воде речной-проточной гусель и абдест свершивши, усядется в укромном месте, к югу обратившись, и запоет свою дуаю:

«Ма гарраке, биреббикехь керими ллези халекаке фесевваке феадолеке» 5).

Так, по крайней мере, говорит и Фата, когда в летнюю жаркую пятницу под вечер она соберет вокруг себя слушателей – женщин и подростков, и начнет им рассказывать о жизни и делах пророков Божиих. Фата – очень высокая женщина, смуглая и суровая, умеет производить неотразимое впечатление на своих слушателей. И неудивительно, если для Ибры она – живое воплощение авторитета…

Так развивается постепенно Ибра, растет верным сыном окружающей его обстановки, не стесняя ни своих чувств, ни воображения: и будущее, которое сулит, быть может, много мрачных перспектив, кажется ему окрашенным в розовый цвет.


1) Ибра – сокращ. Ибрагим.
2) Бусель – аист (белорус.).
3) Коутун или колтун, болезнь волос у жителей болотистых мест, при этой болезни волосы сбиваются в комок – колтун.
4) Искренняя.
5) Кур‘ан 82:6,7.

 

Из мотивов литовских татар: Джаки и Лики
(сказка)

Жили рядом два народа – джаки и лики. Джаки были воинственны и смелы, лики были мирные, трудолюбивые люди. Джаки презирали ликов, лики не любили джаков. Джаки очень часто воевали между собою, и еще чаще воевали они с ликами. Обыкновенно в этих войнах успех клонился то на ту, то на другую сторону. У джаков главную пищу составляла дичь; сами они были охотники и из любви к приключениям и по нужде: земля джаков была не везде плодородна. У джаков мужчины господствовали, а женщины были их рабами; мужчины были гордые, независимые существа, орлы, жившие борьбою и ради борьбы; женщины не люди, а безмолвные тени, послушные автоматы; и вследствие этого, даже красота и добродетель их носили отпечаток болезненности и слабости; так как джаки к тому же были очень ревнивы, то они очень стесняли своих жен, заставляя их большую часть дня проводить дома. Лики были мирные земледельцы, они недолюбливали приключений, быть может у них просто кровь была таковая, но джаки за это называли их трусами. И между собою они тоже реже враждовали, а потому всегда дружно давали отпор джакам. У ликов господствовала женщина. Если вы думаете, что жены их были воинственными амазонками и заставляли мужей сидеть за пряжей, то вы ошибаетесь, нет, они сами сидели за пряжей и кормили детей, мужья же работали в полях и лесах, добывая пищу, но все-таки у ликов господствовала женщина. Она была независима и пользовалась в семье громадным авторитетом, и это потому, что, по законам ликов, она сама выбирала себе мужа. От постоянных войн и междоусобиц джаки не увеличивались в числе, между тем как лики, хотя и много их гибло от нападений джаков, строго оберегая свои границы, жили себе да поживали, да потомство свое умножали. И стали скорбеть вожди джаков, что придет время и лики их шапками закидают. И стали они совещаться, как быть, что предпринять.

– Наши жены, – сказал один вождь, – слабы и легкомысленны, жены ликов умны и трудолюбивы – они берегут добро мужей своих, и оттого лики богаты.

– Наши жены, – сказал другой, – портят детей наших, и оттого теперь джаки не те, что были в старину – не наводят они ужаса на ликов.

Другие заключили: «кабы нам отобрать жен у ликов — были б наши дети орлами могучими и снова стали бы джаки первым народом»…

И часть из них решила произвесть умыкание женщин у ликов; однако, не все, многие захотели до конца сохранить чистоту крови джаков. Умыкание женщин произошло удачно, так как лики были захвачены врасплох; неудачна была и попытка ликов отбить похищенных – джаки сражались как львы, и много ликов полегло в том бою. Но похищенные женщины внесли еще больший раздор в среду джаков: с одной стороны, между участниками набега произошли ссоры при разделе добычи, с другой стороны, те джаки, которые в набеге не участвовали, возмущались новыми браками, считая святотатством смешение благоразумной расы джаков с «презренной рабской породой» ликов. От этих смешанных браков образовалось новое сословие, которое носило названье – лиджа.

Так как отцы их были джаки, то по типу своему лиджа ближе подходили к джакам, чем к ликам, и отцы их тешились, говоря – орлята, и глядят орлятами. Но вот отец вернулся с охоты – добычей его была, положим, козуля. – Лели, лепечет ребенок, указывая на козулю. Отец хмурится — фиджа, говорит он; лели, твердит упрямо малый лиджа к великому огорчению своего отца. Лели – козуля на языке ликов, фиджа – на языке джаков. Проходит еще немного времени, и джак убеждается, что сын его «по виду орленок, а по языку-то – теленок», т. е. лик. Ничего, утешает он себя, подрастет, так станет настоящим джаком и будет для него «фиджа» звучать милее «лели». Но если джак и старался всеми силами превратить сына своего лиджа в достойного джака, то и жена его не дремала – она хотела, чтобы лиджа стал ликом. Она в душу его вложила всю тоску по родному краю, она убаюкивала его песнями ликов, приветствовала его пробуждение возгласами ликов. И в душе лиджа вырастал лик незаметно даже для него самого. Между мужем и женою завязывалась глухая борьба за преобладание в семье. Видимая победа при столкновениях клонилась на сторону джака, но в душе малых лиджа нарастало чувство отчуждения к отцу, а с ним и ко всем джакам, и чувство общности с матерью; от этого они все больше и больше начинал[и] симпатизировать своим сородичам – ликам…

Однажды джак в сумерки возвращался домой и уже издали завидел группу детей у своей хижины – они играли в войну.

– Ты – джак, иди к джакам! кричали дети самому маленькому мальчику, который, очевидно, перепутал роли и перешел на сторону ликов.

— Не хочу идти к джакам, упрямо возразил мальчик, я хочу быть ликом…

Та часть джаков, которая была причастна к этой трагедии, составляла меньшинство, но семьи, созданные и[м]и, были многочисленны и дружны.

Прошло много лет. Лики не забыли о дерзком нападении джаков и похищении ими женщин. Но они были заняты своими внутренними делами и тщательно готовились к войне с джаками, решив покончить с ними одним ударом. Ничего не было упущено, ни забыто в этих приготовлениях: торжествуя заранее победу, лики как будто забыли свою злобу к джакам, и наоборот даже поощряли смешанные браки джаков с женщинами своего племени, браки, ставшие обычным явлением со времени похищения. Были случаи, когда и лики женились на женщинах племени джаков, но это было очень редко, да при том же, жалкие забитые существа, женщины эти сами очень быстро ассимилировались среди массы ликов.

И вот настал день… Лики, воспользовавшись каким-то пограничным разбоем, учиненным джаками, двинули против них большое войско…

У джаков был обычай – когда начиналась война между двумя племенами или родами, то воин примыкал к той стороне, которая была сродни его отцу, так что часто племенник поднимал руку на брата своей матери только потому, что отец принадлежал к другому роду или племени. Это происходило оттого, что женщина была подневольной. И теперь джаки были в простоте своей уверены, что все лиджа пойдут за ними, но они ошиблись. Лиджа считали себя больше ликами, и приходилось еще радоваться, если они сохранили нейтралитет, многие уже прямо перешли на сторону ликов. И бой закипел.

С орлиным клекотом налетели джаки, заранее предв[к]ушая победу, и не устоять бы ликам, но выручили лиджа – они от отцов своих унаследовали отвагу и уменье прямо смотреть в глаза смерти, их матери внушили им, что нужно жизнью пожертвовать за счастье ликов, и они стояли под всесокрушающими ударами старых орлов, отчаянно защищаясь; что [?] все полегли, но решили участь боя, ибо – лики оправились и свежими силами сломили врагов. Джаки бежали и были вытеснены из своих земель победоносными ликами.

И поныне лики теснят джаков.

 

Ибрагим Шегидевич
(правдивое повествование)

I.

Прекрасен лиман Южного Буга, и красочно восхитителен город Николаев! Когда спускаешься с возвышенной плоскости степей, и поезд подобно змее извивается между холмами, то ныряя в выемки, то выкатываясь на открытый берег лимана, а внизу у самого берега кипит полная жизни деятельность – трещат лебедки, скрипят краны, нагружая пароходы всех стран то углем и рудою, то железом, таинственно шумит элеватор, и одна картина быстро сменяет другую, восхищенный взор не успевает на чем-нибудь остановиться…

Я сидел на крутом берегу Буга и задумчиво глядел на его мутные волны. Два столетия тому назад тут жили турки, вот здесь на этом самом месте были их виноградники, в реке поили коней их наездники, по этим мутным волнам плавали не раз казаки, вольные сыны степной Украины… А ныне все изменилось, и на выстроенной железной дороге все начальники станций, телеграфисты, даже стрелочники – потомки некогда славных «казаков».

Жаркий солнечный день рождал в Лесках причудливые миражи… Мой собеседник, здешний старожил, уже казалось исчерпал всю хронику местной жизни, богатой красками, как природа юга. Наконец, он стал рассказывать о драме, разыгравшейся в тихом и скромном Николаеве за год до описываемого дня. Имена героев ее привлекли мое внимание, и к вящему удовольствию словоохотливого южанина, я просил его рассказать мне подробные [сведения] об этом происшествии. Вот что узнал я.

С обрыва того самого берега, на котором мы сидели, бросилась в реку Марина Пашаоглы, застрелив сначала своего жениха Шегидевича. В городе, наполовину населенном отставными моряками, «ставши[ми] на якорь» после жизненных бурь и невзгод, случай этот вызвал много толков и суждений. Наиболее близкой к истине версией считалась измена жениха своему слову незадолго до свадьбы. Меня, однако, не удовлетворило такое объяснение; из всего рассказанного мне я мог не сомневаться только в одном – покойный был моим земляком, – он был литовский татарин.

Я был крайне заинтересован подобным открытием, и узнав, что мать девушки, совершившей это двойное убийство при столь загадочной обстановке, живет в Николаеве, решил немедленно навестить безутешно тоскующую о дочери женщину.

Она жила на одной из тихих улиц Николаева. где преимущественно живут с семьями своими отставные моряки и военные. Очутившись перед дверью, на которой была визитная карточка с надписью – Клавдия Евгениевна Пашаоглы, и, поборов невольное, но вполне понятное смущение, я позвонил. В гостиной, куда ввела меня горничная, я был встречен самой хозяйкой и ее взрослой дочерью, младшей сестрой Марины Борисовны. Назвав свое имя и происхождение, я выразил желание узнать кое-что о личности покойного Шегидевича, который как земляк мой и единоверец, мог оказаться даже моим родственником. Пашаоглы-дочь, которая, как это сразу бросалось в глаза, являлась главным лицом в доме и относилась к своей несчастной больной матери с той предупредительностью, с какой относятся к очень любимым и избалованным детям, охотно согласилась удовлетворить мое любопытство. Узнав, что я скоро предполагаю быть на Литве, она просила меня известить ближайших родственников покойного, буде таковые найдутся, о его трагической кончине, и принять для передачи им кое-какие из его вещей, оставши[x]ся у них на сохранени[и]. От последнего я отказался, тем более, что Ибрагим Амуратович Шегидевич, так было полное имя покойного, как я узнал из рассказанного мне, был сиротой, а наличность и местопребывание его родственников установить не было возможности. Но… (да проститс[я] мне этот грех!) я не мог удержаться, чтобы не взять многочисленные его дневники и записки, данные мне под обязательство не опубликовывать их в течение пяти лет, на случай, если найдутся законные наследники, и в которых, среди записей о событиях и наблюдениях второстепенного значения, нашлось несколько вещей, достойных серьезного внимания…

Теперь, когда прошло значительно более назначенного мне срока, и за это время мне не удалось разыскать никого из родственников покойного, я считаю своим долгом предать гласности отрывки из его дневников и литературные его произведения. Мне при этом принадлежит лишь роль пересказчика, как того что мне рассказали, так отчасти и того, что узнал я из собственных записок Ибрагима Шегидевича.

При своем вышеописанном посещении семьи Пашаоглы, я видел его фотографию – с бумаги глядело на меня лицо, о котором можно было бы сказать, что это лицо самого заурядного литовского татарина; только в глазах, глядящих из под слегка нависших бровей, светились необычайные ум и воля. Марина Борисовна Пашаоглы, снятая с ним на одной карточке, говорят, была очень похожа и наружностью и характером на деда своего, капитана турецкой службы, бежавшего в Россию. По общим отзывам это был человек громадной физической силы, неукротимая натура. Портреты и описания изображают Марину Борисовну с одной стороны девушкой сильной, мужественной, немного озлобленной, гордой и недоступной, и в тоже время очень начитанной и получившей серьезное, хотя и одностороннее образование. Владея тремя языками, она перечитала массу книг, преимущественно по истории и литературе.

Натура с сильно развитым художественным вкусом, она стремилась окружать себя прекрасным; можно сказать, что прекрасное было ее родной стихией, без него она не могла жить. Некоторая строптивость, часто сказывавшаяся в ее характере, может быть объяснена тем противоречием, которое создалось между действительностью и идеалами этой замечательной девушки: обладая классически-прекрасной фигурой, Марина Пашаоглы имела лицо, обезображенное оспой, лицо, которое старило ее и доставляло много страданий самолюбивой девушке… По этой причине она постоянно прикрывал[а] лицо свое вуалью. Любила одеваться во все белое и сознательно щеголяла своею фигурою, приводившей в восхищение мужчин, и жестоко язвила и издевалась над всяким, кто искал знакомства с нею, как бы мстя заранее за то, что вблизи он не мог не видеть ее осповатое лицо и испытывал разочарование, оправдывавшее предвзятое мнение ее о мужчинах, которые все способны ценить в женщинах лишь физическую красоту.

Марина рано привыкла к мысли, что чувство любви не для нее, и старалась всячески убедить себя, что высшая цель в жизни – наслаждение созерцанием прекрасного и создание вокруг себя такой обстановки, которая не мешала бы этому. Но чем больше она старалась себя уверить в том, что любовь не для нее, что не стоит любить, чем больше береглась и бежала чувства, тем полнее тем беспощадней захватило оно ее и заполнило все ее существо, когда тому пришел час…

Встреча с Ибрагимом была для нее роковой: она не смогла оттолкнуть его своею рас[с]читанною колкостью и грубостью, он принимал все ее уколы как-то не так, как другие, и тем сразу подорвал веру в ее обычный метод обращения с мужчинами. А когда Марина вздумала изменить тактику, было уже поздно – Ибрагим отгадал и сложный внутренний мир ее и его основные нити… Марина уже не в силах была относиться равнодушно к встречам с Шегидевичем: он стал казаться ей человеком очень близким, родственным по своим чувствам, внимательным и глубоким. Встречи их происходили всегда вне дома, сначала в обществе третьих лиц, но скоро уж посторонние стали стеснять их. Одновременно с этим Ибрагим стал бывать в доме Клавдии Евгениевны. Наступил период полного взаимного [доверия между молодыми людьми, и однажды, когда они гуляли по аллее] Грейговского бульвара, Ибрагим сказал серьезно и просто:

– Я к вам так привык, что не знаю как нам придется расстаться, вы мне, Марина Борисовна, кажетесь теперь очень близким, почти родным человеком, лучшим другом моим.

– Неужели? – машинально произнесла Марина и сама удивилась, как верно выражают эти слова ее собственное душевное состояние, и как хочется ей услышать их повторение.

Но уезжать Ибрагиму не приходилось; по службе он очень часто бывал в Николаеве, хотя жил в Херсоне. Марина была осведомлена о днях и часах, когда приходил пароход из Херсона, и к известному часу садилась за чтение или рукоделие, с тревогой поглядывая на часы. Порой она сердилась на себя, пытаясь думать, что все это ничтожный флирт, игра в любовь, но эти мысли заставляли больно сжиматься ее сердце, и скоро она перестала мучить себя подобными мыслями, решив положиться на судьбу свою. «Если б все было заранее нам известно, то жизнь скоро стала бы совсем скучной», – вспоминались ей слова одного французского писателя, – «жизнь ценна только неожиданностями и сюрпризами». Встреча с Ибрагимом была для Марины не сюрпризом только, но ярким откровением, похожим на волшебный сон. Казалось, что солнце и воздух стали другими со дня их встречи. Все прежние подруги и знакомые стали теперь далекими, чуждыми людьми, весь Николаев с его тихой, почти захолустной жизнью казался будничным, угрюмым, и он был совсем другой в тот роскошный вечер, когда они познакомились… Даже вспоминать подробности этой первой встречи, звуки голоса Ибрагима было наслаждением для Марины. Как часто теперь уединялась она и слушала музыку, певшую в ее груди, и, что бы она ни делала, ей казалось, что «он», незримый, стоит тут же, следит за каждым ее движением с любовью и нежно трогает те струны ее души, которые еще никто не способен был заставить играть такую небесную симфонию… Марина никогда прежде не пела, верная своему предрассудку: она где-то читала, что у птиц пение является в период любви, и потому всегда избегала петь, справедливо полагая, что в основных инстинктах люди мало отличаются от пернатых; но теперь ей хотелось петь, и с чувством затаенной радости она призналась себе, что «теперь можно»…

– Я не думала, Марина, что у тебя такой чудный голос, – сказала ей мать однажды.

Марина и сама дивилась своему голосу – он ей даже казался не своим, казалось, что это «он» поет, стоя где-то тут же, совсем близко… Жизнь Марины прежде была размерена и рассчитана, и оттого она была скучна и однообразна, напоминала исполнение формальности, нечто вроде отсиживания часов на казенных уроках; правда, Марина с ранних лет привыкла к такому порядку отчасти под давлением обстоятельств, а еще больше под влиянием той странной системы самовоспитания, которой она придерживалась. И если этот порядок еще не успел окончательно надоесть ей, то только потому, что где-то в глубине души жила скрытая, подавленная надежда на какую-то перемену. Теперь, когда эта надежда оправдалась, рушились сами собою и эти перегородки, строившиеся так тщательно в течение нескольких лет, и жизнь Марины уподобилась ровному течению большой реки – спокойному и вольному, полному несокрушимой силы. Для нее теперь был один фактор, регулировавший всю ее жизнь – это встречи с Ибрагимом: они заслонили собою все остальное, они делили всю жизнь на периоды. И Марина даже о будущем не думала – она его чувствовала, и чувствовала как нечто прекрасное; приближение осени и необходимость ехать в Одессу, где она преподавала в одной из гимназий францу[з]ский язык, казались ей чем-то таким, что или случится еще очень не скоро, или никогда не случится. Ее ничто не страшило, ничто не занимало, кроме одного…

II.

Ибрагим Шегидевич, как видно из его записок, провел свое детство на маленькой станции одной из западных железных дорог, где служил его отец, занимая скромную должность конторщика. Детские годы его протекли мирно под сенью родительского крова. Получив начальное образование в народной школе, Ибрагим пятнадцати лет попадает в Вильно, где благодаря сочувствию добрых людей, кое-как перебиваясь, подготовился и выдержал экзамен на аттестат зрелости. Затем наступил период странной, неуравновешенной жизни – служба на железной дороге, какая-то служба в Минске, неудачная попытка устроиться на службу в Варшаве, скитание по разным местам центральной России и наконец служба на черноморских судах, богатая всевозможными пер[и]п[е]тиями. Дневники, попавшие в мои руки, характеризуют, впрочем, главным образом, внутренний мир этого незаурядного литовского татарина; о событиях же своей внешней жизни покойный везде говорит вскользь и как-то неохотно. Привожу некоторые наиболее характерные места его дневников.


20-го июля 19… года.
Я часто думаю о том, что в жизни только одна посредственность и дает нам призрак так называемого счастья, освобождая от нравственных терзаний и не навлекая клеветы завистников.


1-го августа. Какое странное существо – литовский татарин! Нет у него ни родного языка, ни своей нации… Нельзя же назвать нацией кучку людей, отгородившихся от окружающего их мира стеной религиозного различия, питающихся плодами чуждой культуры и вынужденных постоянно бороться с всесильной жизнью, отвоевывающей у них шаг за шагом их неприступную твердыню.


13-го октября. С тех пор, как литовские татары не захотели быть только землепашцами, огородниками, кожемяками, а во исполнение своей дворянской привилегии полезли на государственную службу, наш маленький народ быстро тает, теряя не по дням, а по часам своих членов. Молодые хлопцы стремятся в города из своих местечек и околиц и там быстро порывают связь с родной обстановкой, освобождаясь от воспитанной с детства религиозности и «приобщаясь к благам культуры».


14-го октября. Удивительнее всего то, что массовое обращение литовских татар в христианство происходит на почве какой-то странной неустойчивости перед женщиной. Получается такое впечатление, что мы, литовские татары, способны ради любви жертвовать тем, что единственно дорого нам – нашей религией. А литовский татарин, изменивший своей религии – уже больше не литовский татарин.


27-го октября. В письме ко мне Куба, говоря о несчастной любви, опутавшей его и грозящей испортить ему жизнь, между прочим пишет: «не избегнуть и тебе, брат, цепких сетей Сильфиды!». Неужели это возможно? Думаю, что нет: я слишком скептически отношусь к любви…


3-го ноября. У литовского татарина, казалось бы, не может выработаться правильного отношения к женщине… Чувство сильное и свободное, чувство самодовл[е]ющее ему должно бы быть чуждо: с раннего детства он слышит вокруг себя, что величайшее зло для молодого хлопца влюбит[ь]ся в христианку; и все-таки влюбляются, крестятся, женятся чуть ли не ежедневно! Что же это – или в нас так силен голос непосредственной природы или, действительно, запрещенный плод сладок?


4-го ноября. Велики должны быть страданья такого татарина – ренег[а]та; мне часто вспоминается рассказ отца… Принял христианство, ради женитьбы на польке, наш однофамилец и, кажется, родственник Шегидевич, чиновник №-ской казенной палаты. Вполне естественно, что он ходил в церковь очень редко и то больше для глаза. Однажды, когда он стоял, понурив голову, у колонны в церкви к нему подкрался сзади его товарищ Зборовский и тихо шепнул ему на ухо – «пане Шегидевич, с гуслем ли вы? 1)». Как ужаленный отпрянул от колонны ренегат и долго потом не мог простить Зборовскому его шутки.


Служба моряка, полная приключений и сильных переживаний, очень захватила Ибрагима с его живой отзывчивой натурой, и потому неоднократные его порывания бросить эту службу и вернуться на Литву, о которой он очень скучал, были неудачны.

Встреча с Мариной явилась для Ибрагима роковым переломом в жизни, поворотом, приведшим его к гибели… Ибрагим и прежде встречал женщин, производивших на него сильное впечатление, нравившихся ему, даже увлекавших его, но все эти увлечения казались ему недостойными названия любви; привыкнув с юношеских лет бояться женщин той особенной боязнью, какой боится их молодой литовский татарин, он ни разу даже мысленно не произносил слова «люблю». Ему всегда казалось, что с этим словом связана его гибель, не простая физическая смерть, а что-то вроде полного падения, покрытия имени своего вечным позором, и ему казалось, что нет в мире женщины, способной исторгнуть из уст его это роковое слово. И эта уверенность приучила Ибрагима относиться пренебрежительно к женщинам, давая ему достаточно силы, чтобы до поры до времени противостоять и чарам доморощенных кокеток, и сантиментальным воздыханиям провинциальных барышень. Но встреча с Мариной перевернула все его чувствования, сломала его искусственную холодность и беспощадность.

В первый день своего знакомства с ней Ибрагим попробовал было остаться верным своей насмешливой бесцеремонности, и тут же почувствовал, что имеет дело не с обычной барышней, учившейся чему-нибудь и как-нибудь, а с серьезно образованной девушкой, перед которой и сам себе Ибрагим показался «лишь грубым моряком, немного знающим, но очень самоуверенным молодым человеком»… Это больно укололо его самолюбие, но он скрыл это, стараясь быть настороже и не меняя тона. Весь первый день их знакомства прошел в пикировке до того тонкой и гибкой, что никто из присутствующих не обратил на нее внимание, но когда настал час разлуки, и Ибрагим обвел присутствующих внимательным взглядом, стройная и гордая Марина казалась ему целой головой выше всех остальных, таких будничных, серых, обыкновенных людей. Глаза его встретились с глазами Марины, и от этого взгляда сердце его болезненно сжалось, что-то как будто оборвалось в груди, казалось, что-то недоброе должно было случиться. На прощанье Ибрагим протянул руку Марине и видел, как чуть заметная улыбка скользнула по ее лицу; ему стало легче от этой улыбки, почти совсем весело, и он ушел, говоря про себя, чтобы окончательно себя успокоить – «она слишком умна, чтобы не понимать, что из этого ничего серьезного выйти не может, она не чета чувственно-сантиментальным маменькиным дочкам»…

Однако весь остаток дня Ибрагим провел под впечатлением своей встречи с Мариной и никак не мог освободиться от навязчивого чувства, что отныне он не один: битых два часа просидел в кофейной ни о чем не думая, ничем не интересуясь, сидел и не скучал, как бывало прежде, потом бродил по улицам и бульвару, не пытаясь даже придумывать, как обычно, куда бы пойти и что бы с собою сделать… Какая-то далекая звездочка сияла ему и согревала его. И так пробродил он до позднего вечера, когда отходил пароход в Херсон, не чувствуя ни усталости, ни духоты городской.

III.

Ибрагим очень тосковал о Литве, – об этом свидетельствуют многие заметки его дневников… Вид безлесных степей напоминал ему о хвойных лесах далекой родины; сама роскошная природа Черноморского берега, столь богатая и изменчивая в переливах красок, почему-то очень близкая сердцу его (быть может потому, пишет Ибрагим, что предки мои здесь жили), временами не могла его утешить, а в минуты особенно сильных ощущений, в бурю и непогоду, или в часы долгого и утомительного дежурства на командорском мостике, он положительно бредил наяву, стремясь на крыл[ь]ях мечты улететь к родному краю. И в такие минуты ему неизменно рисовались давно прошедшие картины его детства, которое Ибрагим, подобно большинству людей, считал счастливейшей порой своей жизни. Воспоминания эти особенно захватывали Ибрагима, быть может, потому, что в эту пору уж ни отца, ни матери его не было в живых… Но была еще одна причина, которая за последнее время все чаще и чаще заставляла его уноситься мыслями на родину, и в ней Ибрагим стыдился или не решался себе признаваться. Он чувствовал всю неправду и фальшь воспитанного в себе отношения к женщине, он понимал, что долго «это» продолжаться не может, он угадывал инстинктом, что подобное отношение к лучшим чувствам своим не может пройти безнаказанным, что шутить с огнем опасно, так как рано или поздно разразится катастрофа; и это сознание жестокой болью отзывалось в его сердце и толкало на путь спасенья… А спасительным маяком представлялась Литва, где, быть может, судьба уж наметила ту, при виде которой с его уст сорвется доселе запретное «люблю»…

Но судьба своим капризным перстом отметила Марину. Ей сказал Ибрагим первый раз в жизни это роковое слово, сказал твердо и решительно, вложив в него всю силу искреннего чувства…

Немалую роль, надо полагать, сыграла в этой любви самая обстановка и причудливое стечение обстоятельств. Восторженный Ибрагим, очутившись впервые в черноморской степи, поцеловал землю, на которой, как ему казалось, его предки, дикие степняки, жили, боролись, умирали, и никогда не мог отделаться от чувства, что все окружающее – и степь, и море, и солнце, и ветер степной – ему близкое, родное, будто когда-то уже однажды виденное, ощущавшееся им…

В вечернем сумраке раздастся ль песня южанина, полная лиризма и неподражаемой глубины чувства, и Ибрагиму снова кажется, что где-то он уж слышал песню, что на самом дне его душевного мира при звуках этих что-то воскресает, шевелится и, облекаясь в фантастические формы, незаметно сливается с окружающей природой, [?] то приобретая реальные очертания, без слов ведет ему рассказ о днях минувших, о былых деяниях… И снова чем-то близким и родным дохнут вдруг на нег[о] и степь и море…

Марина произвела на Ибрагима чарующее впечатление, и образ ее глубоко запал в его душу и своей необычайной красотой, и таинственной гармонией с той обстановкой, среди которой жил Ибрагим; Марине посвящены многие строки его дневников, но особенно страстными и восторженными становятся они после того, как он узнал о происхождении Марины, и следовательно, как думал Ибрагим, открыл истинную причину того «сродства душ», которое они сразу почувствовали и почти сразу же признали друг в друге. Ибрагим так описывает это откровение:

Она пришла, и солнце юга
В моей груди любовь зажгло,
В душе моей мятежной, бурной
Вдруг стало тихо и светло.
Она пришла, и грезы детства
Мне стали сниться по ночам.
Она придет, и без кокетства
Внимает всем моим речам…
Как роза белая в букете,
Она явилась в жизнь мою;
Теперь я не один на свете,
И все твержу – люблю, люблю.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Она уйдет, и свет померкнет,
Завянет цвет моей души,
Тогда я не жилец на свете,
И мой удел – лишь смерть в глуши.

Говоря проще, для Ибрагима со времени знакомства с Мариной наступил период жизни, когда все, что он видел и слышал, все, что переживал, казалось каким-то невидимыми нитями связанным с его любовью; когда образ женщины в лице Марины всегда и повсюду сопутствовал ему в его мыслях и поступках. Марина казалась Ибрагиму ниспосланной самой судьбой на его жизненный путь; и то обстоятельство, что в жилах ее текла кровь ее [д]еда – турка, еще больше роднило ее с Ибрагимом в его глазах, и вместе с тем казалось ему достаточной гарантией их будущего счастья и невозможности возникновения «проклятых вопросов», неразлучных спутников смешанного брака.

Ибрагим не задумывался над практическими преградами в виде различия религии, которые предстояло преодолеть: в том состоянии очарования, которое и он сам переживал и замечал в Марине, как верное отражение в зеркале своей собственной решимости ничего не испугаться и все преодолеть, он как-то стыдился точнее договариваться относительно взаимных жертв и уступок, и все это казалось ему таким неважным, второстепенным. При том же окружающие его люди, как его товарищи, так и родные Марины, ни единым намеком не поселили в душе Ибрагима тревожных сомнений, – наоборот, Ибрагиму даже казалось, что лица всех при виде его с Мариной прояснялись сочувственными улыбками, казалось, говорившими – «да, вот это настоящая пара: оба молоды, оба хороши и жизнерадостны».

И только однажды Ибрагим почувствовал какую-то смутную тревогу и боль в своем сердце. В тот день, приехав утром в Николаев и собираясь сделать кое-какие покупки, он зашел пригласить запросто и Марину сопутствовать ему, так как должен был еще днем уехать в Херсон, и хотел эти несколько часов провести с нею.

Ма[ри]ну он застал за шитьем, и она, радостная и смущенная, встала ему навстречу. Клавдия Евгениевна сидела тут же на мягком кресле и, по-видимому, была занята перелистыванием какого-то модного журнала. Ибрагим торопливо поздоровался с ней, обратившись к Марине, предложил ей отправиться вместе с ним производить покупки…

Когда они вышли на улицу и повернули за угол, им повстречалась молодая белокурая девушка, с которой Марина приветливо поздоровалась.

– Это, – пояснила она Ибрагиму, – наша соседка, дочь отставного моряка, и затем, погодя немного, прибавила:

– Наши соседи очень интересуются тобой и даже через прислугу выпытывают все подробности, тебя они прямо называют – жених Марины.

Они шли в это время под руку, и всякий, кто бы их увидел, вряд ли поколебался бы утверждать, что это – жених и невеста. Они и впрямь были жених и невеста. Но конечно, при этих словах Марины, смущение овладело Ибрагимом, ощущение страха и какой-то беспомощности на минуту овладело им, как тогда при первой их встрече; чем-то чуждым звучал в его ушах голос Марины, и прикосновение ее плеча обжигало Ибрагима, как обжигает явная улика упрямого преступника, представшего перед лицом правосудия… Ибрагим смотрел перед собою вдаль, будто силясь рассмотреть что-нибудь на другом конце улицы, но на самом деле в этот момент он был весь поглощен созерцанием того, что происходило на самом дне его душевного мира.

– Что с тобой? – спросила Марина, заметив его смущение и стараясь заглянуть ему в глаза. Но Ибрагим уже овладел собою и заговорил о другом.

Однако, когда часа через три пароход отчалил от берега и выплыл на простор лимана, увозя Ибрагима в Херсон, повернувшись в сторону Николаева и облокотившись на борт, Ибрагим ощутил в себе опять тот же страх и щемящую боль в сердце, будто тоску о чем-то драгоценном и потерянном безвозвратно.

IV.

Душевный мир Ибрагима с этого времени уподобился морю – в нем были свои приливы и отливы.

Приливы, когда надежда окрыляла его мечты о будущем и радость жизни брала верх над унынием, а мысли о любимой девушке, ставшей с некоторых пор его ближайшим другом, заслоняли собою другие его думы, полные пессимизма и упреков совести. Когда же эти последние, торжествуя, разрастались и овладевали всем его существом, наступал отлив, и все надежды, все лучшие мечты Ибрагима убегали вдаль, как волны морские, обнажая песчаное дно, кишевшее разными сомнениями.

А между тем уже наступал август. Марина, видно, сильно волновалась, так как ей нужно было уезжать в Одессу, а она все ждала, что Ибрагим скажет нечто такое, что сразу определит важный перелом в ее жизни, ждала и боялась думать об этом и заглядывать в будущее, и казалось ей, что, если Ибрагим вдруг отшатнется от нее, а она смутно чувствовала в нем какую-то внутреннюю борьбу, то жизнь потеряет для нее всякую ценность.

Сознание того, что он не только сам страдает, но и заставляет страдать и волноваться Марину, еще больше угнетало Ибрагима, еще больше нервировало его. Чувство двойной ответственности за себя и за свою возлюбленную, за судьбу обеих жизней, которые могли быть исковерканы одним ложным или даже просто неуверенным шагом его, прочность их привязанности друг к другу и вся необычайность обстановки, при которой зародилась и расцвела ее любовь, создавали для Ибрагима впечатление какой-то игры над ним рока, поставившего ему ловушку, заведшего ее на такую тропинку жизни, с которой свернуть куда-нибудь уж не было никакой возможности.

И это сознание, подавлявшее в первый момент всю психику Ибрагима, послужило причиною того, что в дальнейшем в его душе народился протест, создалось само собою довольно сильное препятствие к безмолвному преклонению перед решением судьбы.

И если Ибрагим со времени своего знакомства с Мариной стал все больше отдаляться от своих товарищей, предпочитая их обществу общество Марины, то теперь одиночество стало его родной стихией, и, оставаясь сам с собою, Ибрагим весь отдавался своим мыслям и внутренним переживаниям. Свидетелем многих страданий и дум являлась его каморка, выходившая окнами на поросший тростником берег днепровского лимана. Свои скорбные думы и сомнения Ибрагим большею частью записывал в дневник; и вот что он писал:

«Пятьсот лет тому назад мои предки, дикие кочевники, покинули свои степи и пришли на Литву…

Да, они были дикари, эти завернутые в звериные шкуры наездники, владевшие в совершенстве стрелами и арканом, но сила в них таилась необычайная. Брошенные железною рукою судьбы на далекий и чуждый им северо-запад, в среду чуждых им и во всяком случае более культурных народов, даже жен взявшие себе не из родного племени, они разбили свои стоянки на берегах Немана и Вилии, и с тех пор вот уж пять веков, без всякой поддержки извне, они стоят на вахте… Многие из них погибли, и каждый год ряды их редеют, но те, что остались в живых, сгрудились вокруг знамени и стойко защищают его от моря враждебных им сил…

Что нужды в том, что забыт всеми этот пост, что нужды в том, что весь мир равнодушен к нему, что никто, кроме их самих, не верит в святость их миссии, что для мира их борьба – бесцельная, быть может, даже бессмысленная борьба, они не рассуждают, они стоят и умирают на своем посту.

Века этой борьбы не прошли бесследно, исчезли все «слабые», произошел подбор сильных, тех, кто сберег в груди своей стойкость и непобедимость их предков, и эти выживающие достойны имени героев».

И дальше:

«А ты, Ибрагим, сберег ли, сбережешь ли святой завет своих предков? удастся ли тебе отстоять в жизни незапятнанным честь своего имени, или…. Страшно подумать, но, все может быть, твоего имени не будет в числе достойных, и замрет оно пустым звуком в чужой среде!…

Хотелось бы мне остаться литовским татарином до конца, но что будет и как будет, не знаю»…

Такие сомнения, налетавшие подобно грозе в ясный и теплый летний день, имели источником своим сознание того, что Марина в сущности не турчанка, как привык называть ее Ибрагим, что она и по воспитанию своему и по взглядам была настоящей русской девушкой, дорожившей своею принадлежностью к русской культурной среде, что она, несомненно более интеллигентная и образованная, чем Ибрагим, имела достаточно силы, чтобы и его самого покорить и окончательно оторвать от литовско-татарской среды, с которой притом же Ибрагим был так слабо связан со времени смерти своих родителей. Да и что мог бы противопоставить этому воздействию вообще литовский татарин, сберегший из всех своих национальных и культурных особенностей только одну религию?

Все это Ибрагим понял слишком поздно, тогда когда разрыв с Мариной образовал бы пустоту, заполнить которую, казалось, не было бы возможности уж никогда, до конца жизни.

И как утопающий хватается за соломинку, цеплялся и он за самые несбыточные мечты и надежды, и только, когда проходил весь первый пыл увлечения и он начинал рассуждать спокойнее, и эти надежды разлетались как мыльные пузыри.

(Продолжение будет).


1) Гусель – омовение перед молитвой.

 

Слоним во второй половине XIX в.
Слоним во второй половине XIX в.
[Живописная Россия, т. III, с. 189]

Примечания

Отрывок из записной книжки индийского мусульманина

Опубликовано: журнал «Мусульманин», 1911 г., № 6-7 (20 апреля), с. 272-273 (PDF-файл).

В этом небольшом тексте Александрович описывает нравы какой-то из мусульманских провинций Российской империи, скорее всего, Поволжья (в том же журнале непосредственно перед «Отрывком…» напечатана статья Александровича «Интеллигенция поволжских татар»). Интересно, что такой же литературный прием – сатирическое описание окружающей действительности, увиденной глазами приезжего индийского мусульманина – использовал бухарский просветитель Абд ар-Рауф Фитрат в книге «Рассказы индийского путешественника. Бухара, как она есть» [Фитрат], написанной в 1911 г. и изданной в 1913 г. Впрочем, ни о каком взаимном влиянии в этом случае, конечно, говорить не приходится.

в школах изучают арабскую грамматику на персидском языке, хотя персидского языка никто не знает – ср. описание процесса обучения в казанских старометодных медресе [Валидов, с. 40-41]:

В медресе обыкновенно поступали грамотные мальчики, побывавшие в мектебе. Вновь поступившему давали книгу под названием „шерх-абдулла“; это был сарф, т.е. этимология арабского языка… Здесь странным образом кажется то, что книга эта написана на персидском языке. Она, по-видимому, составлена для бухарских таджиков, т.е. коренного иранского населения Средней Азии, и перенесена к нам из Бухары. Таким образом мальчик, знающий только свой родной язык, который принадлежит, между прочим, к урало-алтайскому семейству языков, должен был обучаться арабскому языку, принадлежащему к семитической группе, посредством персидского языка, принадлежащего уже к третьему семейству языков – индо-европейскому. Но татарский ученый мир ничего неестественного в этом не находит… Первый год ученика проходил над этой книгой, которая не научала его ни персидскому, ни арабскому языку. Татарский же язык в медресе считался предметом недостойным изучения, его презирали, как язык мужиков.

после трапезы мой сосед икнул… – в 1920-е гг. эту особенность застольного этикета казанских татар наблюдал этнограф Н.И. Воробьев: «В настоящее время многие обычаи постепенно изменяются и все приближается к обычному европейскому, но обычай в знак сытости рыгнуть несколько раз подряд упорно сохраняется, кроме домов, ведущихся совершенно по-европейски. Эта музыка, о которой упоминает еще Фукс, до сих пор частенько слышится после еды, особенно в деревнях, а старинный этикет считал это необходимым…» [Воробьев, с. 165].

гаибет – татар. гайбәт ‘слухи; сплетни; злословие, клевета’ [Татарско-русский словарь, т. 1, с. 301]. Восходит в конечном счете к араб. غيبة гайбат ‘пересуды’ (букв. «разговор об отсутствующих»).

…были последователями Муса-пророка – то есть иудеями, а не мусульманами.

закрывшись руками, она поспешила убежать… – упомянутый Н.И. Воробьев тоже отметил, что казанские татарки закрывают лицо только перед своими единоверцами: «…татарки закрываются при встрече с мужчинами-мусульманами (перед русскими не закрываются)» [Воробьев, с. 366].

 

Сказания литовских татар (1. Дуб и гриб; 2. Человек и свинья)

Опубликовано (под псевдонимом «Искандерляр»): газета «В мире мусульманства», 1911 г., № 9 (17 июня), с. 4 (изображение).

Этот текст подписан псевдонимом «Искандерляр», и его принадлежность Александровичу остается под вопросом. Тем не менее, в пользу такого предположения говорит стилистическая и тематическая схожесть «Сказаний…» с публикациями Джим-Алифа: среди корреспондентов журнала «Мусульманин» и газеты «В мире мусульманства» Александрович, был, кажется, вообще единственным, кто писал о литовских татарах. Кроме того, псевдоним «Искандерляр» явно произведен от фамилии Александровича. На газетном листе «Сказания…» расположены непосредственно после статьи Джим-Алифа «Мысли единоверца».

Дуб и гриб – в основе этого текста лежит редкий сказочный сюжет, зафиксированный в Белоруссии только один раз (в варианте «дуб и дыня» – еще один раз на Украине) [Сравнительный указатель сюжетов, № 297B]. Запись была произведена известным фольклористом М. Федеровским, работавшим в районе Гродненщины в конце XIX — начале XX в., и обнаружена в его архиве И. Соломевичем [Казкі пра жывёл і чарадзейныя казкі, № 131, с. 287 и 479]. Приведем полностью эту запись:

Гутарка дуба з грыбам
– Адхіліся, дубе, бо я расту! Ты дзесяць лет расцеш да няма нічога, а я з гадзінку вырасту.
А дуб кажа:
– Ты за гадзінку вырасцеш, звалішся і счарвівееш, а я ў сто лет звалюся, а другія сто лет корань у зямле сядзець будзе.

Человек и свинья – в китабах (литовско-татарской рукописной литературе) широко распространен нравоучительный сюжет, повествующий, как свинья возносит хвалу богу за то, что он не сотворил ее «лихим человеком». Например, в китабе Богдановича начала XIX в. из Национального музея Литвы (сигнатура рукописи R-13.033) этот текст выглядит следующим образом (страница 350, строки 5-11) [Антонович, с. 80-81]:

Мус̀улманин мовиц: – Хвала богу, што мене пан бог мус̀улманинам стварил, ‘а не жидам. Жид мовиц: – Хвала богу, што мене бог стварив жидам, ‘а не ќафиринем. Ќафирин мовиц: – Хвала богу, што мене бог стварив ќафиринем, ‘а не сабакайу. Сабака мовиц: – Хвала богу, што мене бог сабакейӯˈ стварил, ‘а не с́винойӯˈ. С́вина мовиц: – Хвала богу, што мене бог с́вин̄ойӯˈ стварив, ‘а не лихим челавекам.

Аналогичный текст имеется в китабе Ибн Абрагама Карицкого середины XIX в. из Библиотеки Вильнюсского университета (страницы 339-340) [Мишкинене, Намавичюте, Покровская, с. 61], в китабе Британской библиотеки (лист 117A-117B) [Akiner, CD-ROM], в китабе Милькамановича конца XVIII в. (страницы 496-498; славянский перевод там дается вместе с арабским оригиналом) [Jankowski, Łapicz, s. 220-221], в китабе Ибрагима Хосеневича 1861 г. (лист 120а, строки 19-23) [Кевра, с. 28 и 50]. Стоит отметить, что в китабном тексте, наравне с порицанием «лихих людей», проводится также мысль о неравноценности представителей разных вер: мусульманин лучше еврея, еврей лучше христианина (кафирина), христианин лучше собаки, собака лучше свиньи, свинья лучше «лихого человека». Этот мотив был полностью выброшен Александровичем, то ли опасавшимся проблем с цензурой, то ли не хотевшим лишний раз демонстрировать нетерпимость своих соплеменников.

 

Тени прошлого. 1. Дзядзько Муста

Опубликовано: газета «В мире мусульманства», 1911 г., № 24 (30 сентября), с. 3-4 (изображение).

Мустафа – мусульманское мужское имя. Встречается в китабах: مُصْطَفَى [Китаб Ивана Луцкевича, лист 20Б и т.д.]. Перечисляя личные имена, популярные у литовских татар, С. Кричинский упоминает имя Mustafa и его сокращение – Musta (аналогичным образом имя Мухаммед литовские татары часто сокращали до Муха, Исмаил или Смаил – до Смола и т.д.) [Kryczyński, s. 111]. Судя по тексту Александровича, имя Муста следует, видимо, произносить с ударением на первый слог.

Сивы – прозвище, происходящее от белорус. сі́вы ‘седой’ [БРС, с. 286].

присба – белорус. пры́зба ‘завалинка’ [БРС, с.254].

мультановые майтки – штаны из бумазеи. Первое слово в выражении – от белорус. мульта́н ‘бумазея’ [БРС, с. 172]. В словаре Носовича: му́льта ‘бумазея’, мульта́нка ‘бумажное одеяло’, мульто́вый ‘бумазейный’ [Носович, с. 294]. Второе слово – белорус. ма́етки ‘штаны, брюки’ [Носович, с. 277], род штанов на пуговицах [Шейн, т. III, с. 41].

годжий – в этнографическом очерке о литовских татарах, опубликованном в 1920-х гг., Александрович так описывает традиционные литовско-татарские школы: «Сохранились примитивные конфессионные школы, учитель, а за ним и вся школа, обычно насчитывающая от 10 до 20 учащихся, носит название „годжи“… Обучение большей частью индивидуальное, а в колониях и коллективное в особых школах – „годжи“. Методика обучения самая первобытная. Знания арабского языка даже у „годжи“ или муллы – ничтожные» [Александрович 1926, с. 77, 91]. Слово ходжи встречается в словаре литовско-татарских слов восточного происхождения, составленном в межвоенные годы А. Вороновичем: hodży ‘учитель религии’, ж.р. hodżyna [Woronowicz, s. 358]. Происходит от перс. خواجه ‘старец, господин, учитель’ [Будагов, т. I, с. 539] и заимствовано через османо-турецкое посредство. См. также [Kryczyński, s. 212].

луста – белорус. лу́ста ‘ломоть хлеба’, [БРС, с. 161]; [ЭСБМ, т. 6, с. 64]; [Носович, с. 273], «тонкая порция всякого хлеба, отрезанная во всю ширину хлеба или в большую половину» [Шейн, т. III, с. 26].

альгерка – из устар. польск. algierka ‘род длинного, пышного мужского пальто’ [SJPD, art. algierka]. Происходит от географического названия Алжир, т.е. буквально значит «алжирка». Слово встречается, например, в начале романа Болеслава Пруса «Кукла» (часть 1, глава 2): «jego ciemnozielona algierka lub tabaczkowy surdut…» (в переводе Н. Модзелевской: «его темно-зеленая куртка или табачного цвета сюртук…»). В конце XIX в. данное слово употреблялось и белорусами. В этнографическом сборнике Шейна при описании Гродненской губернии говорится, что «шляхтянки… носят кофты и алигерки из фабричного материала» [Шейн, т. III, с. 76]. До нашего времени слово сохранилось в браславских говорах: альгерка ‘женский зимний плащ на вате’ [Крыўко, c. 48]. Толкование, приведенное самим Александровичем («род ватного пиджака») ближе всего к этому последнему значению.

Байрам – праздник, от осм.-тур. بايرام, тур. bayram. Слово встречается в китабах: بَايْرَامْ [Китаб Ивана Луцкевича, лист 17Б и т.д.]; [Akiner, p. 309] и в словарике Вороновича: bajram ‘праздник’ [Woronowicz, s. 355]. Согласно этнографическому очерку Шимелевича, литовские татары отмечали Малый Байрам (день разговения) и Большой Байрам (день жертвоприношения) [Шимелевич, с. 69]. В китабах день жертвоприношения, как и у других тюркских народов, носит название قُرْبَانْ بَايْرَامْ курбан-байрам ‘праздник жертвы’ [Китаб Ивана Луцкевича, лист 21Б и т.д.]. Интересно, что С. Кричинский считал важнейшим праздником литовских татар Рамазан-Байрам, а не Курбан-Байрам [Kryczyński, s. 179].

табак-бакун – в очерке 1920-х гг. Александрович упоминает, что специфическим занятием литовских татар является табаководство; они разводят два сорта табака – «бакун» и «мультан» [Александрович 1927, с. 149]. Бакун упоминается Е.Ф. Карским среди заимствованных слов белорусского языка: «баку́н – худший сорт табака; тур.-мадьяр. баго» [Карский, т. I, с. 175]. Ср. польск. bakun ‘плохой, дешевый трубочный табак’ [SJPD, art. bakun]. Происхождение слова бакун неясно, но наиболее вероятны европейские, а не восточные этимологии [Фасмер, т. 1, с. 111].

насенники – от белорус. насе́нны ‘семенной’ [БРС, с. 186].

Аминёша – видимо, производное от мусульманского женского имени Амина, араб. أمينة Амина. Имя Амина встречается в китабах [Китаб Ивана Луцкевича, лист 57А].

Фатка – видимо, производное от мусульманского женского имени Фатима, араб. فاطمة Фатима. В китабах: فَاطْمَا Фатма [Китаб Ивана Луцкевича, лист 104Б]; [Антонович, с. 87]; [Akiner, p. 325]. Среди женских имен, распространенных у литовских татар, С. Кричинский упоминает имя Fatma [Kryczyński, s. 111].

Бухало – вероятно, от белорус. бу́хаць ‘ударять’ [ЭСБМ, т. 1, с. 426].

колтун – белорус. каўту́н ‘колтун’ [БРС, с. 144]; [ЭСБМ, т. 4, с. 311]. Каковы были в конце XIX в. распространенные представления об этой болезни, можно судить по словам белорусского литератора и краеведа Адама Киркора: «Есть, однако, в долине Припяти привилегированная, так сказать, болезнь – это колтун… Отчего зарождается этот колтун, есть ли это, в самом деле, как полагают, принадлежность этой низменной и болотистой местности, или же просто образуется вследствие неряшества, которым грешат полешуки – решить трудно… Надобно еще заметить, что колтун вовсе не исключительная принадлежность Пинского полесья. С колтуном можно встретить людей из высшего круга как в Литве, так и в Белоруссии, а также в Польше и в Венгрии» [Живописная Россия, т. III, с. 349-350]. См. также: [Грынблят].

улан – легкий кавалерист. В Российской империи литовские татары поставляли рекрутов главным образом в уланские полки [Александрович 1927, с. 149].

На конец XIX в. уланы имелись в русской, прусской, австрийской армиях. Образцом при организации уланских полков служили польские уланы, из польского языка заимствовано и название этого рода войск. В свою очередь, польское ułan происходит от тур. اوغلان оɣlаn (титул тюркской аристократии, буквально означающий ‘молодой человек, юноша, мальчик’) в его кыпчакской форме – اولان ulаn [Будагов, т. I, с. 141]; [Радлов, т. I, ст. 1022-1024]; [ЭСТЯ, т. 1, с. 411-412]. Первоначально у литовских татар слово улан использовалось в составе фамилий и родовых прозвищ некоторых знатных семей. Одно из шести литовско-татарских хорунжеств именовалось «уланским» по родовому прозвищу возглавлявших ее чингизидов (уланов) Асанчуковичей [Думин, с. 14]. Позже название «уланских» получили отряды легковооруженной конницы в составе польской армии, которые до первой половины XVIII в. комплектовались преимущественно из татар. Начиная с 1740-х гг. это название приобретает европейскую известность. В этот период изменения в военной тактике повысили значение легкой кавалерии, и уланы, укомплектованные по польскому образцу и, в частности, имевшие в качестве отличительного признака монгольскую шапку с квадратным верхом, появляются во Франции (фр. uhlans, ulans), в немецких государствах – Саксонии, Пруссии, Австрии, Баварии (нем. Uhlanen), а затем и в России [Baranowski B., s. 53-56]; [Kryczyński, s. 139-142]. Таким образом, известные по всей Европе уланские войска обязаны своим происхождением литовским татарам и в определенном смысле могут считаться частью наследия этого народа.

хоругвь – польск. chorągiew ‘воинское подразделение, особенно в кавалерии; эскадрон’ [SJPD, art. chorągiew].

варбунк – очевидно, имеется в виду народный танец вербунк (verbunk, ударение на первый слог), возникший в XVIII в. и получивший широкое распространение в Венгрии. Название происходит от нем. Werbung ‘вербовка’. Считается, что первоначально он исполнялся во время набора рекрутов на военную службу. См. описание объекта нематериального наследия UNESCO. В польском языке имеется слово werbunek ‘вербовка; набор в войска’, заимствованное в XVII-XVIII вв. из немецкого [SJPD, art. werbunek]; [Brückner, s. 606].

участие в восстании – имеется в виду восстание 1863-64 гг., называемое в польской историографии Январским. По словам Александровича, в этом восстании татары принимали «крайне незначительное участие» [Александрович 1926, с. 88]. Не лишним будет отметить, что герой рассказа присоединился к восставшим неохотно, уступив давлению своих сослуживцев-поляков.

дуа – молитва-мольба, обращение к Аллаху с просьбой. От тур. dua из араб. دعاء ду‘а’. В словарике Вороновича: dua, duaja, duaji ‘молитва, просьба’ [Woronowicz, s. 356]. Слово часто встречается в китабах: دُعَاءِ [Akiner, p. 265]; [Китаб Ивана Луцкевича, лист 23А и т.д.].

слимаки – белорус. слима́к ‘слизень’ [Носович, с. 591].

ясень – от тур. Ya Sin из араб. يا سين, название 36-й суры Корана. Чтение этой суры в качестве заупокойной молитвы представляет собой чрезвычайно популярный обычай в разных исламских странах и традициях. Известен хадис (впрочем, его считают слабым) «Читайте вашим умирающим суру „Йа Син“» [Ибн Хаджар Аль-‘Аскалани, с. 735]; [Китаб аль-джаназа, с. 91-92]. Традиция чтения суры «Йа Син» над умершими была воспринята и литовскими татарами, причем название суры превратилось в название молитвы. С. Кричинский при описании литовско-татарского погребального обряда упоминает специфические слова jasienie ‘чтение молитвы за душу умершего’, jasień ‘заупокойная молитва’ [Kryczyński, s. 247, 249]. Слово ясень встречается также в сохранившихся татарских завещаниях конца XVIII – начала XIX в., где татары иногда выделяют деньги «na jasieni», т.е. на то, чтобы по ним определенное количество раз была прочитана сура «Йа Син» [Kryczyński, s. 251]. Некоторые китабы содержат текст о правилах погребения, где говорится, что над умирающим следует читать суру Йа Син: «при кенану на правий бо̄к палаживши кӯ палӯдну тварем павернӯц йас̀ен с̀ӯрей пей» (перевод: «При кончине поверни на правый бок лицом к кибле, читай суру „Йа Син“») [Китаб Ивана Луцкевича, лист 48a]; [Akiner, CDROM, folio 59a].

Хасень – мусульманское мужское имя Хасан, араб. الحسن ал-Хасан. В китабах встречается в форме حسن، حَسَنْ Хес̀ен [Китаб Ивана Луцкевича, лист 19Б]; [Антонович, с. 87]; [Akiner, p. 324]. Это имя С. Кричинский упоминает среди личных имен литовских татар: Chasień, варианты – Hasan, Asan [Kryczyński, s. 111].

…прозванный Ассесором — устаревшее белорус. асе́сор ‘заседатель, ныне становой пристав’ [Носович, с. 8] или ассесор ‘становой пристав’ [Шейн, т. III, с. 99]. Слово известно как в русском языке (гражданский чин коллежский асессор), так и в польском (asesor ‘заседатель’).

шарая година (сумерки) – белорус. шэра гадзіна буквально значит «серый час».

 

Тени прошлого. 2. Богдан и Розейка

Впервые опубликовано (под псевдонимом «Джим-Алиф»): газета «В мире мусульманства», 1911 г., № 31 (18 ноября), с. 2 (изображение).

Перепечатано (под псевдонимом «Юсуф Ильясевич»): «Мусульманская газета», 1913 г., № 17 (28 апреля), с. 3 (ссылка).

Текст приводится по первой публикации (за одним исключением, оговоренном в примечаниях). В второй публикации некоторые предложения опущены, имеется множество опечаток; глоссы выделены курсивом, к некоторым даются объяснения в скобках, подстрочных комментариев нет. Почему Александрович, перепечатывая рассказ, использовал псевдоним «Юсуф Ильясевич» вместо обычного «Джим-Алиф», неясно.

Богдан – это имя известно среди литовских татар еще с XVI-XVII вв, когда оно использовалось в качестве славянского аналога широко распространенных кыпчакских имен со значением ‘бог дал’: Аллахбердзей (араб. Аллах ‘Бог’ + кипч. берди ‘он дал’), Кудай Бердзей (перс. ходā ‘бог’ + берди), Танрыбердей (тюркск. tanry, tängri ‘бог’ + берди) и т.д. Начиная с сер. XVII в. под влиянием османской Турции кыпчакские имена были вытеснены общемусульманскими именами арабского происхождения. Тем не менее, славянское имя Богдан сохранило популярность [Kryczyński, s. 107, 110].

Розейка – очевидно, от женского имени Роза или Розалия, достаточно широко распространенного в татарской среде.

на присбе – см. примечание к предыдущему тексту.

Медуховский лес – известен суходольный лес Медухово в 4 км к востоку от райцентра Зельва (30 км к западу от Слонима). C 1996 г. там учрежден заказник республиканского значения [Стратегия развития экотуризма дестинации «Зэльвенскі дыяруш», с. 9]. См. также сайт Зельвенского райисполкома.

тутун – белорус. тыту́н ‘табак (растение), махорка’ [БРС, с. 318], польск. tytoń (в XVII в.: tiutuń, tutuń) ‘табак’ [SJPD, art. tytoń], [Brückner, s. 590] из осм.-тур. توتن, тур. tütün ‘табак’ [ТРС, с. 876]; [Будагов, т. I, с. 385]; [Redhouse, p. 754].

…от кожемяцких хат – литовские татары издавна занимались выделкой кож, а начиная с середины XIX в. кустарный кожевенный промысел («гарбарство») стал одним из их основных занятий [Шимелевич, с. 67]; [Александрович 1926, с. 90]; [Kryczyński, s. 154-157]. Кожевенному ремеслу Александрович посвятил небольшую заметку «Экономическое положение литовских татар» [Александрович 1911]. Еще в межвоенный период 20% польских татар работали в этой отрасли [Kryczyński, s. 54].

нусха – в словарике Вороновича: nuska ‘обрывки бумаги с арабскими предложениями и фразами, используемые для лечебных целей мусульманскими фалджеями и знахарями, т.н. сюфкачами’ [Woronowicz, s. 363]. Нуска (нусха) также называлась дуайка или просто картечка. Помимо использования в лечебной магии, ее носили с собой как оберег, клали под фундамент при строительстве нового дома и т.д. [Kryczyński, s. 289, 303]. Восходит к араб. نسخة нусхат ‘экземпляр’, осм.-тур. نسخه ‘экземпляр; амулет’ [Будагов, т. II, с. 284]; [Redhouse, p. 316], совр. тур. nüsha ‘экземпляр; амулет, ладанка’ [ТРС, с. 683]. Османо-турецкая нусха тоже представляла собой бумажку с написанным на ней заклинанием и либо использовалась при лечении, либо ее носили как амулет для защиты от сглаза, либо вешали в доме [Гордлевский, т. III, с. 323; т. IV, с. 90].

Айша – мусульманское женское имя (араб. عائشة ‘Айша’). В китабах встречается в формах عَايْشٰ، عَيْشَ، ايْشا [Китаб Ивана Луцкевича, лист 24Б]; [Антонович, с. 60]; [Akiner, p. 325]. С. Кричинский упоминает имя Ajsha среди популярных литовско-татарских женских имен [Kryczyński, s. 111].

Буслиха – очевидно, женский род от бусель, т.е. «аистиха».

топчан – белорус. тапча́н ‘широкая скамья для катания белья’ [БРС, с. 312]. В словаре Носовича: топча́н ‘простая, широкая скамья для катанья белья’ [Носович, с. 636].

откладывать похороны до другого дня строго запрещалось – согласно шариатским нормам, хоронить умершего следует по возможности в короткие сроки [Китаб аль-джаназа, с. 19]. Обычно это трактовалось так, что следует производить похороны в день смерти, а переносить их на следующий день можно только в том случае, если смерть произошла вечером или ночью [Ярлыкапов, с. 108].

деур – молитва над умершим за пропущенные им обязательные ежедневные молитвы и посты в месяце Рамадан. Деур представлял собой кульминационный пункт похоронного обряда у литовских татар. Мулла и несколько верующих, всего до 12-14 человек, около часа читали молитвы, передавая из рук в руки Коран либо его фрагменты – суфры. Тем самым участники действия принимали на себя грехи умершего. У С. Кричинского название этой церемонии дается в форме deur, dewur [Kryczyński, s. 179]. В словарике Вороновича: «dewur, иначе ’isqat, ’al-salta(t)» [Woronowicz, s. 356]. Восходит через перс. к араб. دور давр ‘круг’. В китабе Луцкевича название обряда приводится в форме دَوُرْ давур, а его описание выглядит в переводе следующим образом [Китаб Ивана Луцкевича, листы 49Б-50А, перевод на с. 727]:

Если будешь приглашен к умур-намазу, то должен читать давур. То есть вы должны подсчитать годы, месяцы, дни и часы, сколько мейит пропустил намазов в течение от нескольких десятков лет до нескольких лет. Как записано в нашем [Священном] Писании, кто бы заказывал и платил, тот за каждую пропущенную [молитву] [должен дать] по батману пшеницы. Так за каждый день [в пост] Рамазан, в который не постился, заплатить по батману пшеницы или по два батмана ячменя. Два батмана [составляют] одиннадцать фунтов, а один батман – пять с половиной фунтов. Согласно такому соотношению подсчитать, сколько всего будет. Все это следует отдать ученым [мужам]. А те ученые [мужи], которые за это возьмутся, в свою очередь, должны от всего сердца просить у Господа Бога за того мейита. Деньги [посредством] Корана через мейита передаются: под Коран эти гроши подвязываются… Кто принимает [Коран], должен говорить [следующие слова]: … Сказав [эти слова], должен передать Коран другому, который тем же способом передаст следующему, и так до последнего.

Деур, называемый также искат или скат, получил широкое распространение в «народном исламе» на территории России [Ярлыкапов, с. 194-195], хотя большинство мусульманских ученых относятся к нему резко отрицательно. Тем не менее, с точки зрения правоведов ханафитского мазхаба, вполне допустима и даже желательна т.н. фидья (араб. ‘выкуп’), иначе садака ал-фидья – компенсация дней поста, пропущенных умершим по уважительным причинам, при помощи раздачи милостыни или при помощи исполнения поста его родственниками [Китаб аль-джаназа, с. 194 и 196-197], что внешне мало чем отличается от деура или иската.

Хасень – см. примечание к предыдущему тексту.

Анифа – женское имя, популярное среди крымских и литовских татар. Является вариантом имени Ханифа (араб. حنيفة), которое упоминается С. Кричинским среди литовско-татарских женских имен (Chanifa) [Kryczyński, s. 111]. Выпадение начального звонкого х— в заимствованиях является одной из характерных черт языков кыпчакской группы [Дубинский, с. 85].

мейит (покойник) – упоминается Александровичем среди арабских слов, имевших хождение у литовских татар [Александрович 1926, с. 90]. В словарике Вороновича: mejjit, miejjit ‘умерший’ [Woronowicz, s. 361]. В китабной литературе: مَيِّتْ мей̄ит́ [Китаб Ивана Луцкевича, лист 48Б]; [Akiner, p. 293]. От араб. ميّت маййит через тур. meyyit ‘мертвец, покойник, труп’ [ТРС, с. 625].

годжи – см. примечание к предыдущему тексту.

высокая и стройная – во второй публикации («Мусульманская газета»): «высокая и страшная». Какой из этих двух вариантов отражает авторский текст, а какой появился в результате опечатки, сказать трудно.

без гусля – согласно шариату, обмывание (гусль) умершего является коллективной обязанностью (фард ал-кифайа), то есть такой обязанностью, которую должен выполнить хотя бы один представитель общины [Китаб аль-джаназа, с. 91-92]. Об обязательности омовения умершего говорится и в китабах [Китаб Ивана Луцкевича, лист 43Б]. Омовение выполняется человеком того же пола, что и умерший [Китаб аль-джаназа, с. 31].

без имановиманы представляют собой короткие молитвы и формулы исповедания веры, которые мулла читает умирающему [Kryczyński, s. 245]. Из араб. ايمان иман через тур. iman ‘вера, исповедание’. В китабах: اِيمَانْ، اِمَانْ, в том числе в выражениях вида иман пец ‘произносить исповедание веры’ [Akiner, p. 223]. Китаб Луцкевича содержит, среди прочего, следующий текст: ‘а кето̄рийе лӯдзи из ӣманам зешлийе без питане без мӯќи ‘ӯво̂йдуц да райу ‘а без ӣману ‘умерлийе без пахиби про̄ста по̄йдзуц да пекла (перевод: «люди, которые умерли с иманом, без вопросов, без мучений войдут в рай. Люди, которые умерли без имана, несомненно пойдут прямо в ад») [Китаб Ивана Луцкевича, лист 39Б, перевод на с. 719-720].

Мункиру и Нукиру – исправлено по публикации в «Мусульманской газете» (в первой публикации: «Мункири и Нукиру»). Мункар и Накир – мусульманские ангелы, допрашивающие умершего в могиле. В китабной литературе: مُنْكِرْ وَنَكِرْ Мунќир ве Неќир. Их имена часто сопровождаются своеобразным эпитетом صْطْرَٰشْنِيَ پِطَالْنِكِ страшнийе питалниќи [Китаб Ивана Луцкевича, лист 34Б]; [Akiner, p. 169]. Внешность этих ангелов описывается так [Китаб Ивана Луцкевича, лист 53Б, перевод на с. 729]:

…Питалниќи два ‘ангели барзо̄ стро̄гийе страшнийе на по̄йзрено̄ твари ӯ йих чо̄рнийе о̄чи велиќийе с̀инийе сами страшнийе из ро̄те ӯ йих ‘аго̄н палайе из но̄са ‘у йих дим велиќий; йак из ко̄мина идзе ‘у руках велиќийе приначи ‘агнанийе…
 
перевод:
 
…Вопрошатели, два весьма свирепых и страшных ангела; взглянешь на них – а у них лица черные, глаза огромные, синие, сами страшные, изо рта огонь пышет, из носа, как из трубы, дым валит, а в руках – большие огненные булавы…

Из араб. منكر ونكير Мункар ва-Накир, тур. Münker ve Nekir.

радиться – белорус. ра́дзіцца ‘советоваться’ [БРС, с. 267]. У Носовича: ра́дзицьца, сов. пора́дзицьца ‘советоваться’ [Носович, с. 544].

доведалась – белорус. даве́дацца ‘осведомляться; посещать, посетить’ [БРС, с. 86].

Азраиль – мусульманский ангел смерти. В китабной литературе: عَزْرَائِلْ، عَزْرَائِيلْ، ازْرَائِيلْ ‘Ез́ра’ил, Аз́ра’ил. От араб. عزرائيل ‘Изра’ил, тур. Azrail [ТРС, с. 86]; [Akiner, p. 167]; [Антонович, с. 60]; [Китаб Ивана Луцкевича, лист 3Б и т.д.].

 

Тени прошлого. 3. Ибра

Опубликовано: газета «В мире мусульманства», 1911 г., № 33 (2 декабря), с. 1-2 (изображение).

Ибра – мусульманское мужское имя Ибрагим (Ибрахим), араб. ابراهيم Ибрахим. В китабах: اِبْراهِيمْ، اِبْراهِمْ [Китаб Ивана Луцкевича, лист 27Б и т.д.]; [Akiner, p. 313]. Имя Ibrahim (Abraham) упоминается среди литовско-татарских имен С. Кричинским [Kryczyński, s. 111].

Мерьема – Марьям, араб. مريم Марйам. В китабах: مَرْيَما Мерйема [Akiner, p. 318]; [Китаб Ивана Луцкевича, лист 93Б и след.]. Имя Мерьема (Mieriema) упоминает С. Кричинский, перечисляя женские имена литовских татар [Kryczyński, s. 111].

Бусель кле-кле… – второе четверостишие этого детского стихотворения почти совпадает с белорусской «дразнилкой», записанной фольклористами в деревне Жадены Пружанского района (80 км к юго-западу от Слонима) [Дзіцячы фальклор, № 727, с. 387 и 652]:

Бусел, бусел – клекатун,
Схапіў жабу за каўтун,
Па балоту валачыў,
Нагавіцы замачыў.

 

Бусель – белорус. бу́сел ‘аист’ [БРС, с. 50]. У Носовича: «бу́сель, [-]села, с[уществительное] м[ужского рода] (в Гродненской губерн[ии]). Птица Ciconia. Аист» [Носович, с. 39]. См. также: [ЭСБМ, т. 1, с. 423].

колтун – см. примечания к предыдущим текстам.

«китаб» — у литовских татар «китабами» назывались крупные рукописные сборники разнородного содержания, включавшие описание мусульманских обрядов, мусульманские легенды в специфической турецко-татарской обработке, нравоучительные рассказы, приключенческие повести, оракулы и т.д.

Алей – ‘Али б. Аби Талиб. В китабах: عَلَيْ ‘Алей [Китаб Ивана Луцкевича, лист 3Б и т.д.]; [Akiner, s. 325].

Хотя в большинстве известных сегодня китабов упоминается имя ‘Али, никаких историй «о подвигах Алея» там найти не удается. Однако в литературе сохранилось описание некоего китаба (переписанного Мустафой Шегидевичем в Слониме в 1852 г.?), где, среди прочего, имелись рассказы о борьбе ‘Али с «юда фереем» («juda ferejem») и о походе ‘Али на замок Кулаййа (qulajja) [Woronowicz, Kitab, s. 388]. Не из этого ли китаба Александрович слушал в детстве «повествования о подвигах Алея и страшные рассказы о джиннах и фереях»?

рассказы о джиннах [и?] фереях – в тексте публикации: «рассказы о джиннах фереях»; скорее всего, союз «и» пропущен в результате опечатки. Несомненно, что джинны и фереи – это разные категории сверхъестественных существ. Согласно сведениям Мустафы Александровича, литовско-татарская народная магия различала четырех злых духов: Иблиса, Джинна, Фирея и Шейтана [Aleksandrowicz, s. 373].

По словам Ст. Кричинского, джинны рассматривались литовскими татарами как добрые духи [Kryczyński, s. 281]. В китабах название джиннов встречается в форме جِنَيْ [Akiner, p. 170]. Словарик Вороновича содержит название dżyn, dżyniej, также czynaj; там приводится и пример употребления этого слова в разговорной речи: czy wy z ludziej, czy z dżyniejew [Woronowicz, s. 356-357]. Происходит из осм.-тур. и араб. جنّيّ джинни, совр. тур. cinni.

Фереи в представлениях литовских татар – духи, по большей части враждебные человеку [Александрович 1926, с. 92-93]; [Kryczyński, s. 281]. Их влияние считали причиной психических заболеваний. В китабах: فَرَيْ، فَارِيْ [Akiner, p. 171]. У Вороновича: fierej, fierei ‘злой дух; сумасшедший’; производные: fierejka, fierejska choroba; пример из разговорной речи: ach ty, fierej, kab cibie cholera! [Woronowicz, s. 358]. Слово ферей, по всей видимости, восходит к осм.-тур. (из перс.) پرى [Будагов, т. I, с. 316]; [Redhouse, p. 316], совр. тур. peri ‘пери, фея, дух’ [ТРС, с. 719]. По крайней мере, в литовско-татарском переводе легенды «Мирадж» турецкому ديو پري dīv ü perī соответствует فَرَيِ ا دِوِي ферейи и дивӣ [Китаб Ивана Луцкевича, лист 107Б].

Интересно отметить, что у османских турок, наоборот, джинны представляли собой сугубо враждебное начало, а пери утратили облик злого духа. Пери могли вступать в различные отношения с людьми и даже иметь с ними общих детей, а временные приступы помешательства, насылаемые пери, носили характер своего рода священного безумия и, в частности, сообщали способность к ясновидению [Гордлевский, т. III, с. 300-301, 317].

годжи – см. примечания к предыдущим текстам.

гяурка – неверная; видимо, христианка. В словарике Вороновича: giauryn, giawuryn ‘неверный’ [Woronowicz, s. 358]. Ср. совр. тур. gâvur ‘грубое название неверных, особенно христиан’ [ТРС, с. 315]. В китабах христиане чаще всего обозначаются термином «кафиры» ‘неверные’.

чифуд – по всей видимости, это означает «еврей». Подобная символика была известна у восточных славян: «в южной России ласточка есть представительница чистоты христианской; воробей же, напротив, представитель жидовства» [Даль, гл. «Приметы»]. Слово чифут (с конечным ) Александрович упоминает в очерке 1926 г. среди тюркских слов, имевших хождение у литовских татар, однако значение этого слова он не объясняет [Александрович 1926, с. 90]. Вероятно, оно восходит к осм.-тур. چفوت، چفود, совр. тур. çifit ‘грубое название евреев, иудеев’ [ТРС, с. 184]; [Будагов, т. I, с. 478]; [Redhouse, p. 454] из перс. جهود ‘еврей’, которое в свою очередь произошло от пехл. yhwtˈ /jahūd/ [MacKenzie, p.46]. Из османо-турецкого это слово проникло в различные тюркские и балканские языки. Отсюда, например, болг. чифутин ‘грубое название еврея’ [Бернштейн, с. 716]. Большое распространение слово чуфут получило у крымских татар, которые называли им как ортодоксальных иудеев, так и караимов. Оно лежит в основе известного крымского топонима Чуфут-Кале, букв. «еврейская крепость» (крепость занимали караимы). Словарь караимского языка включает слово чуфут, но, судя по пометам, оно было известно только крымским, но не литовским караимам [Караимско-русско-польский словарь, с. 633]. Для характеристики бытования этого слова в Крыму можно привести отрывок из сочинения представителя традиционной караимской учености первой пол. XIX в. Мордехая Иосифовича Султанского (пер. В. Ельяшевича) [Султанский, гл. 31]:

Мусульмане (исмаэлим вэкедарим, в данном случае татары) называют всех иудеев именем чуфуд, что значит иудей, потому что все иудеи, уведенные в вавилонский плен Навуходоносором, были из царства дома Йегуды и они сами называли себя иудеями.
Также называли их жители Вавилона и Параса, как это видно в некоторых местах у Даниэля и Эзры.
Но в силу того, что многие мусульмане произносят букву йод как чади, а букву гэй как фе, слово иудей в их устах звучит как чуфуд, а Йегуда как Чуфуда.
Известно, что при использовании слов чужого языка произношение многих букв меняется, так, например, хранитель книг на ашкеназском языке называется бухгалтер, но многие русские, не зная происхождения этого слова и не понимая его, произносят это слово как булактор.
Мусульмане, не зная происхождения слова иудей, вместо иудей произносят чуфуд, а город, в которым мы живем в настоящее время, крепость Кале, они называют Чуфуд Кале, то есть Крепость иудеев.
Мусульмане считают, что называя нас именем чуфуд, они наносят нам оскорбление, хотя для нас в этом нет ничего оскорбительного, а совсем наоборот, мы можем гордиться этим именем, так как оно говорит о том, что мы принадлежим к дому Йегуды, что для нас очень почетно.

Вероятно, слово чифуд/чифут попало к литовским татарам либо от крымских татар, либо напрямую из Турции. Насколько мне известно, его употребление у литовских татар не отмечено никем из исследователей, кроме Александровича.

щирая – белорус. шчы́ры ‘правдивый, искренний; настоящий, усердный’ [БРС, с. 353]. В словаре Носовича: щи́рый ‘1) искренний, прямодушный; 2) усердный’ [Носович, с. 721].

в четверг накануне джима – видимо, накануне пятницы, когда происходит совместная пятничная молитва. В китабах: джума-намаз ‘совместная пятничная молитва’ [Китаб Ивана Луцкевича, лист 28А и т.д.]; [Akiner, p. 308]. У Вороновича: dżuma namaz ‘пятничная молитва’ [Woronowicz, s. 357].

в воде речной-проточной гусель и абдест свершивши… – Осип Ярошевич, оставивший рукописные материалы по истории литовских татар, сообщает, что с начала XIX в. ритуальные омовения зимой совершались «в ваннах», а летом – в реках [Zakrzewski, s. 144].

гусель – большое ритуальное омовение, которое верующий, находящийся в состоянии большого осквернения, должен выполнить перед совершением молитвы. В китабной литературе: غُسَلْ، غُسُلْ гус̀ел, гус̀ул. Выполнение омовения описывается выражением гус̀ул брац [Akiner, p. 281]; [Китаб Ивана Луцкевича, листы 43Б, 69Б и т.д.]. В словарике Вороновича: gusl, gusiel [Woronowicz, s. 358]. От араб. غسل гусл через тур. gusl, gusul.

абдест – малое ритуальное омовение. В китабной литературе: عابْدَثْ، عَبْدَثْ، آبْدَثْتْ، آبْدَسْ ‘абдес́, ‘ебдес́, абдес́т́, абдес̀ [Akiner, p. 280]; [Китаб Ивана Луцкевича, листы 43А, 72А и т.д.]. В словарике Вороновича: abdest, abdeś [Woronowicz, s. 354]; см. также [Kryczyński, s. 178]. От осм.-тур. آبدست, тур. abdest, aptes из перс. āбдаст (по-арабски малое омовение называется другим термином – вуду’).

к югу обратившись – т.е. в сторону Мекки. В китабах слово палуден ‘юг’ используется вместо арабского кибла для обозначения направления, куда обращаются при совершении молитвы, т.е. направления на Мекку [Akiner, s. 304].

дуа – см. примечания к предыдущим текстам.

«Ма гарраке, биреббикехь керими ллези халекаке фесевваке феадолеке» – Коран, сура 82, айаты 6-7. Перевод М.-Н. О. Османова: «…что же ввело тебя в заблуждение относительно твоего великодушного Господа, который сотворил тебя, придал тебе твой облик, наделил тебя соразмерностью [членов]?…».
В оригинале:

مَا غَرَّكَ بِرَبِّكَ الْكَرِيمِ      ма гарра-ка би-рабби-ка л-карим
الَّذِي خَلَقَكَ فَسَوَّاكَ فَعَدَلَكَ      аллази халака-ка фа-савва-ка фа-‘адала-ка     

О языке птиц (мантик ат-тайр) упоминается в Коране (27:16). По свидетельству Эдварда Лэйна, арабы XIX в. верили, что у различных видов птиц и животных есть свой язык, на котором они общаются и восхваляют Аллаха. Петух кукарекает: Узкуру ллаха, йа гафилун! («Поминай Аллаха, о невежа!»), дикий голубь воркует: Аллах! Аллах!, одомашненный голубь: Ваххиду рабба-куму ллази халака-кум йагфир ла-кум занба-кум! («Подтверди единобожие Господа, который сотворил тебя и прощает твои грехи!») и т.д. Некоторые образцы таких фраз приведены у аз-Замахшари [Lane, p. 133-134]. Возможно, «молитва ласточки» у Александровича восходит в конечном счете к тому же источнику.

Фата – вероятно, от мусульманского имени Фатима (см. примечания к предыдущим текстам).

 

Из мотивов литовских татар: Джаки и Лики (сказка)

Опубликовано: «Мусульманская газета», 1913 г., № 21 (4 августа), с. 2-3 (ссылка).

Одновременно тот же самый текст вышел и в другой газете Саида Габиева: «Заря Дагестана», 1913 г., № 20 (4 августа), с. 2-3.

 

Ибрагим Шегидевич (правдивое повествование)

Опубликовано: «Мусульманская газета», 1913 г., № 25 (24 декабря), с. 2 (ссылка); 1914 г., № 2 (16 января), с. 2 (ссылка); 1914 г., № 4 (1 февраля), с. 2 (ссылка); 1914 г., № 8-9 (14 марта), с. 2 (ссылка).

«Ибрагим Шегидевич» – наиболее крупный художественный текст Александровича. Вернее всего было бы считать его повестью. Александрович дал ему подзаголовок «Правдивое повествование», редакция газеты анонсировала текст как «интересный роман Джим-Алифа». До того, как выход «Мусульманской газеты» прекратился, успели появиться четыре первые главы.

доверия между молодыми людьми, и однажды, когда они гуляли по аллее – слова в газетном наборе перепутаны.

Грейговского бульвара – видимо, Морской бульвар (ныне Флотский бульвар), проходящий над р. Ингул. Он был открыт по инициативе адмирала А.С. Грейга в 1826 г.

во исполнение своей дворянской привилегии – все литовские татары числились потомственными дворянами [Шимелевич, с. 73].

гусель – интересно, что Александрович посчитал нужным дать объяснение этого слова («омовение перед молитвой»), хотя, по идее, основной аудиторией «Мусульманской газеты» были мусульмане.

 

Литература

Источники публикации

«В мире мусульманства». Еженедельная литературная, политическая и общественная газета. СПб. 1911 г., № 1-36 (апрель-декабрь); 1912 г., № 1-8 (январь-апрель).

«Заря Дагестана». Еженедельная общественно-политическая и литературная газета. СПб. 1912 г., № 1-12 (февраль-декабрь); 1913 г., № 1(13)-[8](20) (февраль-август).

«Мусульманин». Народно-популярный научно-литературный и общественный журнал под ред. Магомет-Бека Хаджетлаше. Париж. 1910 г., № 1-25; 1911 г., № 1-23.

«Мусульманская газета». Еженедельная общественно-политическая и литературная газета. СПб. 1912 г., № 1-4 (октябрь-декабрь); 1913 г., № 5-17 (январь-апрель), № 21-25 (август-декабрь); 1914 г., № 1-17 (январь-июнь).

Прочие работы

Александрович 1911 =
Джим-Алиф [Дж. Александрович]. Экономическое положение литовских татар (кустарный и отхожий промысел) // «В мире мусульманства», 1911 г., № 21 (11 сентября), с. 1-2 (текст).

Александрович 1926 =
Александрович (Насыфи) Дж. Литовские татары. Краткий историко-этнографический очерк // Известия Общества обследования и изучения Азербайджана, № 2. Баку, 1926. С. 77-95 (текст).

Александрович 1927 =
Александрович-Насыфи Дж. Литовские татары, как часть тюркского Востока // Известия Общества обследования и изучения Азербайджана, № 4. Баку, 1927. С. 147-164 (текст).

Антонович А. К. Белорусские тексты, писанные арабским письмом, и их графико-орфографическая система. Вильнюс: ВГУ им. В. Капсукаса, 1968 (ссылка).

Бернштейн С.Б. Болгарско-русский словарь. М., 1986.

БРС =
Байкоў М.Я., Некрашэвіч С.М. Беларуска-расійскі слоўнік. Мн., 1920.

Будагов Л. Сравнительный словарь турецко-татарских наречий, с включением употребительнейших слов арабских и персидских и с переводом на русский язык. Том I, СПб, 1869; том II, СПб, 1871.

Валидов Дж. Очерк истории образованности и литературы татар. Казань: «Иман», 1998.

Воробьев Н.И. Материальная культура казанских татар. (Опыт этнографического исследования). Казань: Дом тат. культуры и Академич. центр ТНКП, 1930.

Гордлевский В.А. Избранные сочинения. Т. III: История и культура. М., 1962. Т. IV: Этнография, история востоковедения, рецензии. М., 1968.

Грынблят М. Этнографічнае вывучэньне каўтуна // Запіскі аддзелу гуманітарных навук. Кніга 4. Працы катэдры этнографіі. Том I. Сшытак 1. Менск: Інстытут беларускае культуры, 1928. С. 127-153 (ссылка).

Даль В.И. О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа. СПб, М., 1880.

Дзіцячы фальклор. (Серия: Беларуская народная творчасць). Рэд. К.П. Кабашнікаў. Мн.: «Навука і тэхніка», 1972 (ссылка).

Дубинский А.И. Заметки о языке литовских татар // «Вопросы языкознания», 1972 г., № 1, с. 82-88 (ссылка); (отдельный PDF).

Думин С.В. Татарские князья в Великом княжестве Литовском // Acta Baltico-Slavica. T. XX. Wrocław – Warszawa – Kraków, 1991. S. 7-50.

Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении. Под общей ред. П.П. Семенова. Том III. М.: Изд. М.О. Вольфа, 1882.

Ибн Хаджар Аль-‘Аскалани. Булуг аль-марам. Достижение цели в уяснении священных текстов, на которые опирается мусульманское право. Пер. Э. Кулиева. Книги 2-3. М.: UMMAH, 2007.

Казкі пра жывёл і чарадзейныя казкі. (Серия: Беларуская народная творчасць). Рэд. В.К. Бандарчык. Мн.: «Навука і тэхніка», 1971 (ссылка).

Караимско-русско-польский словарь / Под ред. Н.А. Баскакова, А. Зайончковского, С.М. Шапшала. М., 1974.

Карский Е.Ф. Белорусы. Том I: Введение в изучение языка и народной словесности. Варшава, 1903 (ссылка).

Кевра И.Ч. Китаб Ибрагима Хосеневича 1861 года из собрания Национальной библиотеки республики Беларусь как исторический источник. Дипломная работа. Мн., 2015 (ссылка).

Китаб аль-джаназа. Погребальный обряд в Исламе. Серия «Ханафитское наследие» / Сост. и пер. с араб. А. Муслимова. Н. Новгород: ИД «Медина», 2007.

Китаб Ивана Луцкевича. Памятник народной культуры литовских татар = Ivano Luckevičiaus Kitabas. Lietuvos totorių kultūros paminklas / Miškinienė G., Namavičiūté S., Pokrovskaja J., Durgut H. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 2009.

Кричинский Л.К. Библиографические материалы о татарах Польши, Литвы, Белоруссии и Украины. (История, геральдика и генеалогия, право, статистика, этнография, беллетристика). Петроград, 1917 (ссылка).

Крыўко М. Моўныя залацінкі Браслаўшчыны // «Роднае слова», 2011, № 11 (287). С. 48 (ссылка).

Мишкинене Г., Намавичюте С., Покровская Е. Каталог арабскоалфавитных рукописей литовских татар. Вильнюс: Изд-во Вильнюсского ун-та, 2005.

Носович И.И. Словарь белорусского наречия. СПб, 1870 (ссылка).

Радлов В.В. Опыт словаря тюркских наречий. Тома I-IV. СПб, 1893-1911 (ссылка).

Сравнительный указатель сюжетов: восточнославянская сказка. Сост.: Л.Г. Бараг и др. Л., 1979 (ссылка).

Стратегия развития экотуризма дестинации «Зэльвенскі дыяруш». Под общ. ред. А.И. Тарасенка. Брест, 2014 (ссылка).

Султанский, Мордехай бен Йосеф. Зехер Чаддыким (Памяти праведников). Пер. В. Ельяшевича (ссылка).

Татарско-русский словарь. Т. 1-2. Казань: «Магариф», 2007.

ТРС =
Турецко-русский словарь / Баскаков А.Н. и др. М., 1977.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 1-4. Пер. с нем. и доп. О.Н. Трубачева. 2-е изд. М.: «Прогресс», 1986-1987.

Фитрат, Абд ар-Рауф. Рассказы индийского путешественника (Бухара, как она есть). Пер. с перс. А.Н. Кондратьева. Самарканд, 1913. Переиздание: Ташкент, 2007 (ссылка).

Шейн П.В. Материалы для изучения быта и языка русского населения Северо-Западного края. Том III. СПб, 1902.

Шимелевич М. Литовские татары. Этнографический очерк // Виленский календарь на 1906 простой год. Вильна, 1905. Отдел исторический. С. 63-74 (текст).

ЭСБМ =
Этымалагічны слоўнік беларускай мовы. Т. 1-… Мн., 1978-…

ЭСТЯ =
Этимологический словарь тюркских языков. Т. 1-… М., 1974-… (ссылка).

Ярлыкапов А.А. Ислам у степных ногайцев. М.: ИЭА РАН, 2008 (ссылка).

Akiner S. Religious Language of a Belarusian Tatar Kitab: A Cultural Monument of Islam in Europe. With a Latin-Script Transliteration of the British Library Tatar Belarusian Kitab (Or. 13020) (on CDROM). Mediterranean Language and Culture Monograph Series, 11. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag, 2009.

Aleksandrowicz M. Legendy, znachorstwo, wróżby i gusła ludu muzułmańskiego w Polsce // Rocznik Tatarski. Tom II. Zamosc, 1935. S. 368-374 (ссылка).

Baranowski B. Tatarskie pochodzenie ułanów // Acta Baltico-Slavica. T. XX. Wrocław — Warszawa — Kraków, 1991. S. 51-58.

Brückner A. Słownik etymologiczny języka polskiego. Kraków, 1927 (ссылка).

Jankowski H., Łapicz Cz. «Klucz do raju». Księga Tatarów litewsko-polskich z XVIII wieku w przekladzie i opracowaniu Henryka Jankowskiego i Czesława Łapicza. Warszawa: Wydawnictwo Akademickie DIALOG, 2000.

Kryczyński S. Tatarzy litewscy. Próba monografii historyczno-etnograficznej // Rocznik Tatarski. Tom III. Warszawa, 1938 (ссылка).

Lane E.W. Arabian Society In The Middle Ages. Studies From «The Thousand And One Nights». London, 1883 (ссылка).
Русский перевод: Лейн Э. Арабский мир в эпоху «Тысячи и одной ночи». Пер. с англ. Л.А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2009.

MacKenzie D.N. A Concise Pahlavi Dictionary. London, 1986.

Redhouse J.W. A Lexicon English and Turkish. Third edition. Constantinople, 1884.

SJPD =
Słownik języka polskiego pod red. W. Doroszewskiego. T. I-XI. Warszawa, 1958-1969 (ссылка).

Woronowicz =
Woronowicz A. Szczątki językowe Tatarów litewskich // Rocznik Tatarski. Tom II. Zamosc, 1935. S. 351-366 (ссылка).

Woronowicz, Kitab =
Woronowicz A. Kitab Tatarów litewskich i jego zawartość // Rocznik Tatarski. Tom II. Zamosc, 1935. S. 376-394 (ссылка).

Zakrzewski A.B. Osadnictwo tatarskie w Wielkim Księstwie Litewskim – aspekty wyznaniowe // Acta Baltico-Slavica. T. XX. Wrocław – Warszawa – Kraków, 1991. S. 137-154.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s